Нет разрезов. Только слабая болезненность глубоко под кожей, тело помнит, что с ним сделали.
Раны исчезли.
Это плохо.
Очень плохо.
Если они увидят это, если Калиста заметит, что её удары не оставили следов, они начнут задавать другие вопросы. И тогда всё станет ещё хуже.
Дверь открывается шире.
Внутрь заходит пожилой мужчина. Тот самый. В руках у него глиняная миска и деревянная кружка. Он закрывает за собой дверь аккуратно, почти осторожно, и на секунду наши взгляды встречаются.
В его глазах — жалость.
Не показная, не напускная. Глубокая, усталая жалость человека, который слишком многое видел.
Он подходит ближе и ставит миску на пол рядом со мной.
— Доченька, — говорит он тихо, садясь на корточки, — может быть, ты всё-таки расскажешь им правду?
Его голос не осуждает. В нём нет давления. Только усталость и тревога.
— Мне невозможно смотреть, как они над тобой издеваются, — добавляет он, почти шёпотом.
Он бросает быстрый взгляд на дверь, прислушивается, затем склоняется ближе.
— Эти люди… — его губы сжимаются. — Их трудно назвать людьми. Холодные. Жестокие. Им всё равно, кто перед ними.
Смотрю на него спокойно, хотя внутри всё сжимается.
— Я не могу предать, — отвечаю. — Людей, которых полюбила. Которые не заслуживают этого. Одна моя жизнь не стоит целого города.
Он долго смотрит на меня, и в его взгляде появляется не только жалость, но и уважение.
— Ты хороший человек, — говорит он. — И правильно рассуждаешь. Но я не могу смотреть, как они над тобой издеваются.
Он снова оглядывается на дверь, затем возвращает взгляд ко мне.
— Я что-нибудь придумаю.
— Вы понимаете, что рискуете своей жизнью?
Внимательно смотрю на него. Он худой, плечи опущены, одежда висит на нём свободно. Лицо осунувшееся, руки костлявые. Он сам едва держится — от голода, от холода, от лет, прожитых в этом каменном месте.
— Доченька, мне в этой жизни уже нечего терять. Моя семья умерла давно. — Его голос становится тише. — Если я могу спасти хоть кого-то… я это сделаю.
Он замолкает на мгновение, потом добавляет:
— Я вижу, что дальше будет только хуже для тебя.
Он смотрит на меня внимательнее.
— Как тебя зовут?
— Кайра.
— Меня зовут Эйрон, — говорит он мягко.
Он кивает сам себе, примеряя моё имя.
— У меня был сын… и дочка. — Его голос дрожит едва заметно. — Если бы она дожила до этих лет… она была бы сейчас примерно такой, как ты.
Его взгляд скользит по моей разорванной одежде, по пятнам крови.
— Если бы кто-то держал её в плену. Если бы издевался над ней… — он сглатывает. — Я бы сделал всё, чтобы спасти её.
Он закрывает глаза на секунду.
— Я не смог спасти свою семью. Но, может быть, смогу помочь тебе.
Я смотрю на него и понимаю, как в груди что-то трескается.
Слеза катится сама — медленно, горячо, по щеке, по подбородку. Я даже не пытаюсь её остановить.






