Это просто… случилось.
- Ничего не "случается"! — выдохнула я, и силы внезапно ушли. Я снова опустилась на кровать. — Ты делаешь шаг. Потом еще один. Ты выбираешь не ответить на мое сообщение. Выбираешь солгать про встречу. Выбираешь снять номер. Ты тысячу раз выбирал ее, а не нас. И каждый раз ты мог остановиться. Мог придти ко мне и сказать: "Мне плохо. Мне страшно. Помоги". Но ты не сделал этого ни разу.
Тишина повисла снова, теперь уже тяжелая, как свинец. Где-то за стеной сладко посапывала Лиза, наша дочь, для которой мир еще держался на двух столпах — маме и папе. И один из этих столпов только что признался, что он — труха.
- Что теперь? — спросил он, и в его голосе впервые прозвучал детский, потерянный страх. Не за меня. За себя. За свое будущее.
- Теперь ты идешь на кухню. Спишь на диване. А завтра… завтра ты находишь в себе остатки совести и думаешь, как сказать нашей дочери, что папа оказался слабым и подлым человеком и уходит жить к тете Кате. И ты не станешь винить в этом меня. Ты не скажешь ей, что мама "не поняла" или "не простила". Ты скажешь, что это твоя вина. Только твоя. Это минимум, что ты можешь сделать.
Я легла, повернувшись к стене, спиной к нему, к тому месту, где он обычно спал. Я сжалась в комок, вжимаясь в матрас, пытаясь занять как можно меньше места в этой вдруг чужой постели. Ждала, что он уйдет, хлопнет дверью, что-то скажет. Но он просто стоял. Минуту. Две. Потом я услышала, как он тихо вышел и прикрыл дверь.
И только тогда, уткнувшись лицом в подушку, которая еще пахла его шампунем, я разрешила себе заплакать. Не надрывно, а тихо, беззвучно, чтобы даже стены не услышали. Плакала о нем, о том мальчике с гитарой, которого я любила. О нас, которые больше не будут "мы". И о Лизе, чей детский мир только что дал трещину, и я была бессильна это исправить. Я могла только лежать и чувствовать, как боль, наконец вырвавшись на свободу, разливается по всему телу, становясь единственной реальностью в этом холодном, страшном мраке.
Дочка в шоке...
Дочка в шоке...
Пахло остывшей пастой, которую Лиза почти не тронула. Воздух был густым от невысказанного. Мы с Сергеем избегали друг друга, как два заряженных полюса, встречаясь только на территории дочери. Лиза чувствовала. Она стала тихой, слишком послушной, и цеплялась за меня, как репейник, будто боялась, что и я вот-вот испарюсь.
Сергей откашлялся. Он сидел напротив, вертел в пальцах стакан с водой.
— Лиз, — начал он. Голос был натянут, как струна. — У нас с мамой есть важный разговор.
Лиза подняла на него огромные, испуганные глаза. Ее взгляд метнулся ко мне, ища подтверждения или спасения. Я кивнула, пытаясь сделать лицо мягче. У меня не получилось.
— Видишь ли… папа допустил очень большую ошибку, — Сергей говорил, глядя в стол, а не на нее. — Я причинил боль маме. И нам всем.






