И я теперь должна годами собирать эти осколки и склеивать их, рассказывая, что папа хороший, просто так вышло.
Он поднял на меня глаза. В них не было слез. Только пустота и страх.
— Что же мне делать?
— Уходи. Сейчас. Живи у своей Кати, в гостинице, где угодно. Дай ей время. Дайте нам всем время. Не звони ей завтра с утешениями. Не приезжай с подарками через неделю. Ты стал для нее источником боли. И пока эта рана свежа, любое твое присутствие — это соль.
Он медленно поднялся. Пошел к прихожей. Он выглядел сломленным, и это зрелище не приносило мне ни малейшего удовлетворения. Только горькую, беспощадную жалость. К нему. К себе. К Лизе.
Он взял куртку, уже упакованную сумку стояла у двери с того самого вечера.
— Аня… прости.
— Не за что, — ответила я, не оборачиваясь. — Уходи, Сергей.
Я слышала, как щелкнул замок. Как затихли его шаги на лестнице. Я стояла посреди кухни, среди грязной посуды и недоеденной пасты, и слушала тихие, всхлипывающие звуки из-за двери Лизы. Они были похожи на писк раненого зверька.
Я подошла к ее двери, приоткрыла. Она лежала на кровати, уткнувшись лицом в подушку, ее маленькая спина судорожно вздрагивала.
— Лиза…
— Уйди! — простонала она. — Уйдите все!
Я не ушла. Я села на край кровати, положила руку ей на голову. Она дернулась, но не оттолкнула. Так мы и сидели в полумраке: она, разрываемая горем, которого не могла понять, и я — с пустотой внутри, которая была страшнее любого горя, потому что в ней не было даже слез, только холодная, тяжелая ответственность за то, чтобы теперь быть за двоих. За троих. Чтобы стать скалой, о которую разбилось наше общее прошлое.
Бедная малышка
Бедная малышка
Я не стала уходить. Осторожно села на край кровати, положив ладонь на ее вздрагивающую спину. Она снова дернулась, но не оттолкнула. Ее маленькое тело было напряжено, как тетива, пропитано обидой и непониманием.
— Лизанька, — сказала я тихо, почти шепотом. Голос звучал чужо, но я старалась вдохнуть в него тепло, которого не было внутри. — Я знаю, что ты сейчас чувствуешь.
— Не знаешь! — она выдохнула в подушку, голос глухой и мокрый от слез. — У тебя нет папы, который ушел!
Ее слова вонзились в самое сердце. Она была права. Моего отца не было в живых, и это была другая боль. Непреодолимая. А ее боль была от предательства живого.
— Ты права, — согласилась я, продолжая гладить ее по спине круговыми движениями, как когда-то, во время колик. — У меня не было такого. Но у меня сейчас болит так же сильно, как у тебя. Только по-другому. И знаешь что? Это нормально — чувствовать эту боль. Нормально кричать и плакать. И даже нормально его ненавидеть сейчас.
Она медленно повернула ко мне заплаканное, опухшее лицо. Глаза, огромные от ужаса, смотрели на меня с немым вопросом: "А разве можно?"
— Да, — ответила я на ее немой вопрос.






