Добрый господин посмотрел на Миху с тоской.
Кажется, мысль о грядущем пире его ничуть не вдохновляла. Вот и правильно. Пить надо меньше. Пить вообще не надо.
Детям особенно.
Миха принял чашу, поднесенную баронессой. Пригубил.
Яд?
Какой-то напиток, кисловатый, пахнущий перебродившими яблоками и самую малость — медом. Острый. Он оставляет на языке горечь и от первого глотка жажда лишь усиливается.
— Поверьте, здесь нет отравы, — баронесса смотрит в глаза.
— А где есть? — уточняет Миха.
Почему-то слова его принимают за шутку. И баронесса смеется, а с нею и Миара, которая пусть и бледна, но всяко выглядит лучше, чем прежде.
Зал преобразился.
В огромном камине наливались рубиновым цветом угли. Над ними протянулись тонкие вертела с птицей и кусками мяса. Запах его, пока легкий, приправленный ароматами трав, уже поплыл по залу, привлекая собак. Те суетились, спешили подобраться поближе к огню, но отступали. И мальчишки, которым поручено было вертела вращать, грозили псам палками.
Безумие.
Столы.
И баронский покрыт алой скатертью. Серебряные кувшины ловят отблески огня. Ровно горят факелы. И свечи. От этого и жарко, и душно.
Миха допивает чашу.
До дна.
И закусывает куском лепешки, который поднесла баронесса.
— Мы не враги, — сказала она тихо и покосилась на бледную магичку. — Теперь, когда венец признал за вами право…
Она осеклась, явно сообразив, что и без того сказала слишком много.
— Говорите уже, — Миха тоже посмотрел на магичку.
Она казалась совсем уж юной.
И растерянной.
И еще появилось вдруг желание её защитить. Правда, не понятно было, от кого защищать, но какая разница? Ото всех. В здешнем поганом мире женщинам тяжко.
Это на Миху выпивка так влияет?
Он потряс головой, избавляясь от несвойственной ему прежде жалости к магичке вот и баронессе, и барону. И вообще всему гребаному замку.
— Венец выбрал наследника, — баронесса теперь глядела прямо и с вызовом. — Однако если вы причините вред моему сыну, вас это не спасет.
— Не причиню.
Джер отмахнулся от кубка и сказал что-то, а что — не расслышать. Шумно сделалось вдруг. Заверещали, завопили разноголосые дудки, пытаясь вывести какую-то развеселую мелодию. В вой их вплелось дребезжание струн и хриплый рев рожков. Тут же застучали барабаны.
Собаки отозвались лаем.
Барон поднял кубок, который ему подали, приветствуя подданных. А баронесса протянула кусок хлеба.
— Ешьте, — сказала она. — Это древний обычай.
Местный хлеб был низким и кисловатым, с твердой, что панцирь, коркой, но Миха с благодарностью впился в горбушку зубами.
— Моя матушка, да примут боги душу её, говорила, что хлеб есть залог клятвы намерений.
Для Дикаря это было слишком сложно.
А вот хлеб он оценил.
И мясо.
Но хлеб больше. Там, дома, хлеба не было.






