– Тристан когда-то был таким жизнерадостным, – произнесла она с легкой печалью. – После смерти сына он вступил в СС и совершенно переменился. Аушвиц ожесточил его, уравнял с другими.
– Его сын умер от воспаления легких, если не ошибаюсь?
– Да. Но может, оно и к лучшему.
Гуго вопросительно посмотрел на нее.
– Странный был ребенок. Ни с кем не разговаривал, не смотрел в глаза. Временами у него бывали приступы ярости. Вроде бы в их семье встречались случаи шизофрении, его мать тоже была странной. По-моему, у нее была какая-то редкая кожная болезнь. В один прекрасный день приехали врачи и забрали малыша на курс интенсивной терапии. Домой он не вернулся, подхватил в больнице пневмонию и умер.
– Значит, здесь есть и другие ваши земляки?
– Есть, сплошное офицерье. Когда-то волочились за мной, а теперь нос воротят от коммунистической проститутки, только и заслуживающей, что гнить в тюрьме и ублажать капо. Сами ко мне ни-ни, предпочитают, чтобы кровь у них брали шлюшки из десятого, – добавила Роза, видимо намекая на Бетси.
Сердце у Гуго подпрыгнуло.
– Брать кровь, брать кровь… – лихорадочно забормотал он.
Озарение окатило его холодной волной, да так, что он едва не задохнулся. Электрический импульс, пробежавший по телу, заставил забыть о высокой температуре.
– И как же я сразу не понял?! «АБО» – не инициалы! О – это не буква, это ноль!
– О чем вы? – не поняла Роза. – Еще один сумасшедший.
– Я должен срочно позвонить! До меня кое-что дошло!
Размахивая тростью, он поспешно заковылял к бараку, у которого сгружали почту. Внутри наверняка найдется телефон.
38
38
«Не могу», – сказал Гуго Фишер. Такой же, как все! Занят только собой и дохлым Брауном, а слова не держит. Йоиль пнул стул. Он был страшно зол. Ну хорошо, если Фишер не хочет отвезти его в Биркенау, он отправится туда сам.
Натянув пальтишко, Йоиль покинул спальню. Сбежал по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, и вылетел на улицу. Темнело. Он еще не придумал, как покинуть Штаммлаг, и решил пройтись. От холода голова всегда начинала работать лучше, исчезало противное оцепенение, которое охватывало мальчика после забора крови.
Глядя на еще пустынную аппельплац, Йоиль представил, как они вчетвером вернутся на Пьяцца Маджоре, освещенную по вечерам янтарным светом фонарей, и дойдут до конца улицы к двум кривым башенкам, за которыми начинается гетто.
Он застегнул пальто на все пуговицы и попрыгал, чтобы согреться. Коленки уже посинели, но Йоиль приказал себе не сдаваться на милость обстоятельств и зашагал дальше. Дойдя до двадцать четвертого барака, он увидел Фишера, болтающего с какой-то теткой. Слов он не разбирал, но вдруг Фишер отклеился от стены и направился в сторону Йоиля. Пришлось спрятаться в густой тени за березой, чтобы немец его не заметил.






