И такая шибкая боль его терзала, что который день ходил он с перекошенным лицом, и о страданиях его прознала вся братия. Молитвами треклятый зуб исцеляться отказывался, и казначей решился-таки на поход к стоматологу. Пред этим, однако, выслушав немало народных рецептов от монастырской братии.
В числе доброхотов оказался и трудник Николай. Но, приготовившись принимать очередной совет насчет «полоскания ромашкой», Тихон услышал странное.
– Веру послушай, в надежде не отказывай, и через любовь придёт спасение, – с чрезвычайно важным видом изрёк Николай.
И, не дожидаясь ответа, удалился. А к казначею сразу пристал с расспросами брат Фома, мол, чего хотело его духовное чадо, о чем говорило или спрашивало. Получив ответ, ушёл, тихонько бухтя: «Ага, ага…»
Глядя вослед Фоме, казначей Тихон подумал: «Приставили к чуднОму странного, что ж получим-то в итоге?..».
А беспокойство Фомы меж тем объяснялось несложно. Полчаса назад стал он невольным свидетелем и подслушником тому, как Николай, поначалу молча стоя в храме у иконы Чудотворца, стал потом как будто к чему-то прислушиваться и тихонько повторять: «К вере, да, в надежду, так, и любовью избавятся». И засмеялся чему-то тихо и радостно.
Покинув храм, Николай шастал по обители, пока не наткнулся на отца-казначея и не выдал ему эту околесицу. Что бы оно значило, догадаться Фома не мог, но решил, что скоро всё разъяснится. Так и вышло.
Сидя в стоматологическом кресле, отец Тихон, как ни странно, почти блаженствовал. Проклятая боль после укола отступила, возвращая ясность и уму, и взору. И прояснённым своим взором упёрся Тихон в бейджик доктора, на котором значилось: «Вера Николаевна Сумарокова». И освобождённому от боли сознанию открылось очевидное: женщина, врачующая человека в рясе, явно хочет о чём-то спросить, но решиться никак не может.
Возможно, при иных обстоятельствах Тихон подбивать врача на разговор не стал бы, посчитав, что яблочко упадёт, когда время тому придёт. Но тут встал у монаха перед глазами образ трудника Николая со своим нелепым наказом. И как только обстоятельства позволили говорить внятно, Тихон подбодрил:
– Вера Николавна, вы спрашивайте, не тушуйтесь.
Врач от этих слов покраснела:
– Откуда вы… так заметно, да?
Пациент кивнул:
– Вы делайте, что нужно, и говорите. Мне с открытым ртом несподручно, поэтому как закончим, я отвечу.
Колдуя над больным зубом, Вера поведала монаху свою невесёлую историю. Два года назад она овдовела. По нелепости. Муж угорел в палатке на зимней рыбалке. Частенько он брал с собой старшего сына, но в тот раз поехал один. И если Вера благодарила Бога за то, что отвёл беду от ребёнка, то сам ребёнок, считая себя в шестнадцать лет вполне взрослым, клял судьбу за то, что не был с отцом в тот злополучный день.






