Глава двадцать седьмая: Санни
Глава двадцать седьмая: Санни
Я медленно открываю глаза, чувствуя, как каждая мышца в моем теле отзывается тягучей, сладкой тяжестью. Это не тяжелая усталость, от которой хочется стонать — это нега, пропитавшая мои кости до самого основания.
Мой живот, бедра, мои соски — все кажется обожженным его руками, губами и языком.
Мне кажется, Гестапо задался целью меня разобрать и собрать заново, по своим лекалам и чертежам, потому что чувствую я себя именно так — новой Александрой Захаровой, которая не существует самостоятельно, а принадлежит самому лучшему в мире мужчине. И если бы в моем теле была хоть капля сил — я бы точно разбудила его одним из самых не гуманных, но очень порочных способов, которые бесконечно крутятся у меня в голове.
Но я, кажется, едва ли могу дышать, и вряд ли — сильно активно шевелиться.
В комнате Аггера — густой полумрак: тяжелые шторы задернуты наглухо, и только сквозь крошечную щель пробивается тонкая, полоска солнечного света, похожая на лезвие.
Я лежу на боку, зарывшись лицом в подушку, которая пахнет его кожей — мускусом, табаком и морозом. Смесью запаха, от которого у меня до сих пор кружится голова. Наверное, так будет всю жизнь. Я согласна.
Его я чувствую спиной — огромное надежное пульсирующее тепло, которое прижимается сзади, так плотно, как будто даже во сне защищает меня от всего. Даже от дурных снов, хотя рядом с ним они точно никогда не будут мне сниться. Ощущение ровного и глубокого дыхания на моей шее заставляет волоски на коже встать дыбом. Мне на минутку все-таки становится страшно от того, что если сейчас пошевелюсь — хрупкое марево счастья рассыплется, но я все равно пробую сдвинуть ногу, чтобы немного размять затекшие мышцы.
И тут же натыкаюсь на что-то очень тяжелое, придавившее мои ноги к матрасу.
Осторожно приподнимаю голову и с трудом сдерживаю приступ смеха — на наших с Аггером ногах, прямо поверх покрывала, бесцеремонно развалился Гарм. Обычно он лежит с достоинством, сложив лапы и взирая на мир, как обсидиановый сфинкс, но сейчас развалился, как коврик, и спит так крепко, что подрагивают ноздри и дергается лапа. Ночью, когда мы, обессиленные, лежали в переплетенных простынях после третьего — или четвертого? — раза, Гарм начал скрестись в дверь. Перед уходом я заперла его в комнате, а потом уже не было сил даже на то, чтобы пошевелиться. Аггер в ответ на скулеж недовольно зарычал, что у этого пса совершенно нет понимания о личных границах хозяев, но все-таки встал — хмурый, голый, охуенно сексуальный. Открыл дверь — и Гарм без разрешения по-хозяйски запрыгнул на постель, прямо на его место рядом со мной.






