— Аггер, блядь, не закрывай глаза! Не отключайся!
Голова бессильно падает на грудь, а потом он просто заваливается на бок, так сразу невыносимо беспомощно, как будто в его теле больше не осталось ни косточки, ни искорки… жизни.
— Сука, Саня, да ну как, бля-я-я-я! — орет один из тех, кто сидит со мной в фургоне, пока второй захлопывает дверь.
В маленьком зарешеченном окошке, на которое я бросаюсь и к которому меня не пускают — видны лишь обрывки: дрожащие ресницы, гаснущую на губах улыбку и медленно закрывающиеся глаза.
Я не знаю, кто и зачем врубил эту ужасную оглушительную сирену.
Закрываю уши, чтобы не слышать, и вдруг понимаю, что это воет не сирена.
Это вою я.
Глава тридцатая: Санни
Глава тридцатая: Санни
Я не знаю, сколько проходит времени после случившегося.
Во-первых, потому что мой мир схлопнулся до размеров одной серой комнаты с голыми стенами и кроватью, и маленьким узким окошком, забранным частой стальной решеткой, через которую внутрь иногда проникал свет, но солнечный или лунный — понять было сложно. Я никогда не была в тюремной камере, но хоть эта комнатушка в чем-то очень на нее походила, комфорта здесь все равно было как будто больше.
Во-вторых, потому что большую часть времени я сплю или нахожусь в полубессознательном состоянии. Несколько раз ко мне приходила медсестра, ставила капельницы и уговаривала поесть, но я даже не смогла толком открыть рот. Все остальное выполняла на автомате, как заводная игрушка со сдыхающей батарейкой внутри.
Последние пару часов я впервые понемногу осознаю реальность и себя в ней.
На мне чужая одежда — какой-то безликий серый спортивный костюм. Возможно...как это правильно сказать? Казенный? Но мне впервые в жизни все равно, как это на мне сидит и насколько отвратительно я выгляжу — здесь даже зеркала нет, чтобы оценить масштаб катастрофы.
У меня проблемы с плечом — несильный вывих.
Помню, что мне его вправили или типа того.
Помню разговоры, что если бы не бронежилет — я бы не выжила.
Что пуля прошла навылет.
Через него.
Я закрываю лицо руками, погружаясь в темноту, из которой отчаянно пытаюсь выковырять хотя бы что-то теплое из прошлого. Но моя память сейчас похожа на кладбище погибших кораблей. Вокруг только черная мутная вода, из которой точат мачты, обломки и порванные паруса. Нет вообще ничего. Даже спасательного круга. А когда я пытаюсь на свой страх и риск вытащить что-то — тот день, когда впервые увидела Аггера и обозвала его «шрамированым доберманом» или когда впервые целовались в машине — вместо спасительного тепла «всплывает» противный соленый запах крови, горечь пороха и… «все будет хорошо, мелкая…»
Не будет хорошо.
Ничего уже не будет хорошо!
У меня даже плакать не получается, хотя периодически хочется.






