ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Она ненавидит его грубую силу, контроль и шрамы. Он презирает ее капризы и роскошь. ... Он охраняет ее жизнь, она — разрушает его душу. Это должно было остаться ненавистью — грязной, жгучей и абсолютно безопасной. Но чем ближе ее тело, тем сильнее он хочет завладеть ее душой. Чем больше он ее контролирует — тем сильнее ее порочная зависимость. В мире лжи, денег и опасности их одержимость становится игрой на выживание. И ни один из них не хочет останавливаться. *** Спецназовец со шрамами и стальной хваткой Избалованная красавица-мажорка «Тронь ее, и ты — труп» *** Двухтомник ✅Том первый

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

— Аггер, блядь, не закрывай глаза! Не отключайся!

Голова бессильно падает на грудь, а потом он просто заваливается на бок, так сразу невыносимо беспомощно, как будто в его теле больше не осталось ни косточки, ни искорки… жизни.

— Сука, Саня, да ну как, бля-я-я-я! — орет один из тех, кто сидит со мной в фургоне, пока второй захлопывает дверь.

В маленьком зарешеченном окошке, на которое я бросаюсь и к которому меня не пускают — видны лишь обрывки: дрожащие ресницы, гаснущую на губах улыбку и медленно закрывающиеся глаза.

Я не знаю, кто и зачем врубил эту ужасную оглушительную сирену.

Закрываю уши, чтобы не слышать, и вдруг понимаю, что это воет не сирена.

Это вою я.

Глава тридцатая: Санни

Глава тридцатая: Санни

Я не знаю, сколько проходит времени после случившегося.

Во-первых, потому что мой мир схлопнулся до размеров одной серой комнаты с голыми стенами и кроватью, и маленьким узким окошком, забранным частой стальной решеткой, через которую внутрь иногда проникал свет, но солнечный или лунный — понять было сложно. Я никогда не была в тюремной камере, но хоть эта комнатушка в чем-то очень на нее походила, комфорта здесь все равно было как будто больше.

Во-вторых, потому что большую часть времени я сплю или нахожусь в полубессознательном состоянии. Несколько раз ко мне приходила медсестра, ставила капельницы и уговаривала поесть, но я даже не смогла толком открыть рот. Все остальное выполняла на автомате, как заводная игрушка со сдыхающей батарейкой внутри.

Последние пару часов я впервые понемногу осознаю реальность и себя в ней.

На мне чужая одежда — какой-то безликий серый спортивный костюм. Возможно...как это правильно сказать? Казенный? Но мне впервые в жизни все равно, как это на мне сидит и насколько отвратительно я выгляжу — здесь даже зеркала нет, чтобы оценить масштаб катастрофы.

У меня проблемы с плечом — несильный вывих.

Помню, что мне его вправили или типа того.

Помню разговоры, что если бы не бронежилет — я бы не выжила.

Что пуля прошла навылет.

Через него.

Я закрываю лицо руками, погружаясь в темноту, из которой отчаянно пытаюсь выковырять хотя бы что-то теплое из прошлого. Но моя память сейчас похожа на кладбище погибших кораблей. Вокруг только черная мутная вода, из которой точат мачты, обломки и порванные паруса. Нет вообще ничего. Даже спасательного круга. А когда я пытаюсь на свой страх и риск вытащить что-то — тот день, когда впервые увидела Аггера и обозвала его «шрамированым доберманом» или когда впервые целовались в машине — вместо спасительного тепла «всплывает» противный соленый запах крови, горечь пороха и… «все будет хорошо, мелкая…»

Не будет хорошо.

Ничего уже не будет хорошо!

У меня даже плакать не получается, хотя периодически хочется.