Вокруг люди, огонь, впереди — огромный черный фургон. Дверцы широко распахиваются нам навстречу.
А потом — движение справа и сразу несколько громадных туш бросаются наперерез.
Я ору от страха, барахтаясь и болтая ногами в воздухе, просто от адского, непереносимого страха.
Пули вгрызаются рядом с нами и в кузов машины, высекают снопы искр.
Аггер делает еще несколько выстрелов — и вдруг вздрагивает.
Больно бьется грудью в мою спину — раз, второй, третий, как будто хочет разбить.
Теряет ритм… на долю секунды, но не останавливается.
Сжимающая меня рука обвивается сильнее, пальцы оставляют синяки — как будто не на коже, а сразу глубоко, на костях.
Фургон уже близко — люди внутри протягивают руки.
Он буквально зашвыривает меня туда — словно плюшевую игрушку.
Меня ловят — и тут же бросают на жесткий металлический пол. Здесь ужасно громко воняет бензином или дизелем — не могу разобрать.
Я вскакиваю, пытаюсь вырваться, размахиваю руками — и вдруг замечаю кровь на ладонях. И сразу же ощущаю сильную боль в спине, как будто от удара.
На мгновение становится очень страшно, потому что я была готова не выбраться отсюда живой, но когда это перестало быть плодом воспаленного личной драмой моего воображения, а превратилось в реальность — бравада слетает с меня в мгновение ока.
Я не хочу умирать!
Аггер стоит на фоне двери.
Смотрит на меня исподлобья.
Наверное, у меня очень сильно идет кровь, потому что зрение теряется и черты его лица перестают быть резкими. Становятся какими-то расплывчатыми, а кожа — бледнеет.
— Санни… — Он поднимает — и опускает плечи.
— Я тебя ненавижу! — ору ему в лицо из последних, как мне кажется, сил. Хочу чтобы он до конца своих счастливых дней вспоминал, что его «объект» умер вот с этими словами! — Я! Тебя! Ненави…!
Я спотыкаюсь, когда темноту ночи рассекают огни фар дальнего света.
Выхватывают его фигуру — словно в кино.
Черные пятна на щеках, побитые в кровь руки… и стремительно расползающиеся на темной ткани пятна.
На груди.
Возле живота.
На бедре.
Он смотрит на меня — прямо в глаза. С такой невыносимой острой нежностью, что мне хочется остановить время и отмотать все назад.
— Саша… — Я не уверена, что произношу это вслух, потому что вдруг осознаю — с непростительно сильным опозданием — что кровь на мне — не моя.
Его.
И в легких внезапно не остается воздуха, потому что мое тело синхронизируется с ним, а он… пытается вдохнуть — и не может, бледнея… бледнея…
— Все хорошо… — глухо, с хрипом… — все хорошо… мелкая.
Голубые глаза стремительно тускнеют.
Нет, нет… нет…
Мой Доберман плавно, словно в замедлено сьемке, опускается на колени, в гравий, залитый кровью, которая в полумраке похожа на черный лак для ногтей.
К нему бегут люди.






