ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Она ненавидит его грубую силу, контроль и шрамы. Он презирает ее капризы и роскошь. ... Он охраняет ее жизнь, она — разрушает его душу. Это должно было остаться ненавистью — грязной, жгучей и абсолютно безопасной. Но чем ближе ее тело, тем сильнее он хочет завладеть ее душой. Чем больше он ее контролирует — тем сильнее ее порочная зависимость. В мире лжи, денег и опасности их одержимость становится игрой на выживание. И ни один из них не хочет останавливаться. *** Спецназовец со шрамами и стальной хваткой Избалованная красавица-мажорка «Тронь ее, и ты — труп» *** Двухтомник ✅Том первый

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Месяц подготовки не прошел зря — я вычистил свою биографию, создал цифровой след человека, который воевал там, где воюют все, и убивал тех, кого официально не существовало.

Захаров уже знает обо мне все, что я позволил ему узнать.

Но главное я сделал сам — убрал охранника девки.

Предыдущий водитель, некий Олег Суханкин, был неплохим, но слишком болтливым и жадным мужиком. Убрать его с доски было проще, чем разобрать автомат Калашникова. Пара граммов белого порошка, подброшенного в бардачок рабочей машины, анонимный звонок в полицию, как раз в тот момент, когда он вез «принцессу» из клуба и Олега загребли под белы руки. Скандал замяли, водилу уволили с волчьим билетом, а Захаров теперь в бешенстве срочно ищет того, кто не нюхает, не болтает и умеет водить так, чтобы пассажира не укачивало от страха.

И вот я здесь. Единственный кандидат, чье резюме идеально ложится в эту брешь.

Дворецкий провожает меня в кабинет хозяина. Мы идем по длинным коридорам, увешанным картинами в тяжелых рамах. Под ногами дорогой, глушащий мои шаги паркет, но я все равно ступаю мягко, перекатываясь с пятки на носок. По привычке.

— Виктор Петрович вас ожидает, — говорит дворецкий, распахивая передо мной массивную дверь из красного дерева.

Кабинет Захарова — квинтэссенция власти и безвкусицы (хотя что я, владелец «двушки» у черта на рогах, в этом понимаю?). Огромный стол, кожаные кресла, запах дорогих сигарет и выдержанного коньяка. Сам Захаров стоит у окна, спиной ко мне — он невысокий, коренастый, с короткой бычьей шеей. Типичный продукт девяностых, который переоделся в костюм подороже, но так и не вытравил из себя братка.

— Александр Аггер, — произносит мои имя Захаров, не оборачиваясь. Голос у него хриплый и прокуренный. — Откуда такая странная фамилия?

— Немец, в третьем поколении, — отвечаю ровно, останавливаясь в центре комнаты.

Садиться мне не предложили, но я и не собирался.

Захаров, наконец, поворачивается. Лицо у него неприятное — тяжелое, одутловатое, с глазами буравчиками, которыми он изучает меня, как лошадь на торгах. Смотрит на руки, на то, как сидит костюм, на шрам, который едва виден над воротником рубашки.

Неуловимо пытается задавить авторитетом.

Пусть пытается. Я смотрел в глаза людям, которые отрезали головы пленным. Взгляд проворовавшегося логиста меня не впечатляет.

— Мне сказали, ты профи. — Он проходит к столу, садится и закуривает, не предлагая мне. — Сказали, что у тебя нет совести, но есть принципы. Это редкое сочетание, Аггер.

— Совесть — роскошь для бедных, Виктор Петрович. Принципы помогают выжить.

Он усмехается, выпуская струю дыма в потолок.

Снова рассматривает, на этот раз используя тактику: «Я — хозяин, а ты — дерьмо».

Я просто молча жду, когда ему надоест устраивать словесный шмон.