ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

НЕЗАКОННОЕ ПОТРЕБЛЕНИЕ НАРКОТИЧЕСКИХ СРЕДСТВ, ПСИХОТРОПНЫХ ВЕЩЕСТВ, ИХ АНАЛОГОВ ПРИЧИНЯЕТ ВРЕД ЗДОРОВЬЮ, ИХ НЕЗАКОННЫЙ ОБОРОТ ЗАПРЕЩЕН И ВЛЕЧЕТ УСТАНОВЛЕННУЮ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВОМ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ Роман-биография Эдуарда Лимонова (1943-2020), написанный французским писателем Эммануэлем Каррером, снискал большой европейский успех и в 2013 году, при жизни его героя, был переведен на русский язык, заслужив – по крайней мере как литературный факт – благосклонную оценку с его стороны. Новое издание выходит в год восьмидесятилетия Лимонова, на фоне предсказанной им войны и подтверждает как актуальность фигуры писателя, пропустившего через себя острейшие внутренние конфликты своей страны, так и прозорливость его биографа, сумевшего зафиксировать дух сразу нескольких культурных миров, через которые Лимонов прошел в своем развитии, в том числе смутную атмосферу России 1990-2000-х, где он пережил вторую молодость, полную надежд и разочарований.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Под дружный храп спящего барака он лежал поверх одеяла и старался следить за дыханием. Этот момент принадлежал ему целиком, он любил его, наслаждался им. Часов у него не было, и он не мог знать точно, когда прозвучит побудка, но к этому моменту всегда чувствовал себя как исправный мотор, готовый завестись с пол-оборота. И вот взревела сирена, завопили, изрыгая проклятия, тюремщики, с верхних нар посыпались на пол зэки, все орут и ругаются: процесс пошел. Сперва весь барак устремляется в туалет, на ходу улучив минутку, чтобы покурить во дворе. Эдуард же, как один из немногих некурящих, пользуется этим, чтобы посрать в первых рядах. Кишечник у него работает как часы, однако Эдуард замечает, что дерьмо на зоне воняет гораздо сильнее, чем на воле и даже в тюрьме. Он заметил также, что если испражнения зэков чрезвычайно вонючи, то здешние мусорные баки, напротив, совсем не пахнут. Дело в том, что, кроме окурков, других органических отходов в них нет: всё органическое в той или иной степени съедобно, а всё съедобное съедается. Таков лагерный закон. В шесть тридцать первое построение. Фамилия, имя, отчество, статья, по которой осужден. Переклички происходят три раза в день, и, поскольку в лагере восемьсот заключенных, каждая длится не меньше часа. Летом даже приятно: стоишь и загораешь, но зимнее построение – удовольствие маленькое. Эдуард считает, что ему повезло: он попал сюда в мае, у него было время привыкнуть. После построения – зарядка, полчаса коллективной гимнастики, а потом – наконец-то! – наступает время завтрака. Восемьсот наголо обритых мужиков партиями запускаются в громадную столовую. Звяканье ложек, чавканье, короткие, мгновенно затухающие ссоры, и над всем этим плывет непонятного происхождения музыка – то ли хард-рок, то ли какая-то симфоническая мешанина. Эти воинственные звуки должны бы, по ощущениям Эдуарда, звать к топору, побуждать крушить всё вокруг и насаживать на пики отрубленные головы, но нет. Согнувшись в три погибели, чтобы спиной и локтями защитить свою пайку от покушений, заключенные в полном молчании поглощают из алюминиевых мисок кашу и жидкий суп с маленьким кусочком черного хлеба. Эта убогая, лишенная витаминов пища придает лицам сероватый оттенок, испражнениям – отмеченный Эдуардом нездоровый запах и лишает зэков всякой энергии, не давая при этом умереть с голоду. Что, собственно, и требуется. В отличие от тюрем, в которых он сидел, Энгельс – это лагерь, где надо работать, потому что работа считается фактором перевоспитания: после завтрака – все на работу. Отличительная черта работы на зоне состоит в том, что, как правило, она совершенно бессмысленна. В те дни, когда Эдуарда перевели в Энгельс, там шли проливные дожди, и лагерную территорию затопило.