Квелевски не успел додумать мысль, как, к его изумлению, огонек запылённого фонаря или огарка свечи, перепрыгнув окна второго этажа, появился сразу на третьем. Обычный человек не смог бы подняться по лестницам с такой скоростью. Очевидно, что в особняк пробралась банда воришек, прослышавших о смерти хозяйки!
Как истинный католик господин Квелевски перекрестился, залихватски сдвинул ночной колпак на макушку и позвонил в колокольчик. Два его старых слуги, являвших собой силу не грозную, но в какой-то мере устрашающую, вооружились каминными щипцами и кочергой, а сам хозяин взял в руки отцовскую шпагу, которой фехтовал в последний раз лет тридцать назад. Грозная гвардия ринулась спасать чужое имущество, но никого в доме не застала. Лишь серая кошка потерлась о ноги одного из стариков, который с силой оттолкнул животное в сторону. Мявкнув, пушистая красавица удалилась туда, куда по обыкновению уходят обиженные кошки – в засаду. Наблюдать, как вытягиваются лица соседей при виде белого воздушного силуэта, спускающегося с широкой главной лестницы. Издав совсем не боевой клич и кинувшись наутек, вояки с неожиданной для их возраста скоростью оказались в своем доме, заперли все двери и даже для верности буфет. Сели в гостиной и без всяких церемоний выпили роскошный коньяк, который Квелевски берег для особых гостей. Вопреки ожиданиям, выдержанная в дубовой бочке несколько лет жидкость оказала не успокаивающее, а будоражащее действие, и к утру следующего дня в трёх седых головах окончательно сложилась героическая версия произошедшего. К обеду её уже передавали из уст в уста жители полудряхлого Буавайе, а вечером во многих домах плотно запирали ставни и двери, вешали чеснок, окропляли святой водой пороги, отвязывали сторожевых псов. Словом, принимали самые действенные меры против нашествия призраков, имеющих обыкновение нападать на добрых христиан.
***
Нотариус Бегель, ничего не знающий о треволнениях в провинции, со скепсисом и сожалением смотрел на троицу, расположившуюся напротив него за большим красного дерева столом. Эти парижские обнищалые буржуа сидели с такими лицами, будто прямо сейчас им отсчитают пачку банкнот. Большую пачку, много больше того, что семейка Фонтено спустила за несколько лет. Бегель откашлялся, постарался не обращать внимания на лицо Кристофа, светившееся неподдельным счастьем и предвкушением безбедной жизни, и начал читать:
– Я, Женевьева дю Баси Плесьер, урожденная Клермон, дочь Франсуазы Клермон, урождённой…
– Можно ли опустить эту печальную часть? – Анн приложила платочек к уголку глаза. – Ах, эти родственные связи.






