В сезон лова он был первым гребцом, а зимой работал подручным столяра на маленькой верфи в Камаре.
– И синдикалист каких мало, – со значением сказал Ален.
Ронан улыбнулся:
– Двое красных на борту! Это уже не «Святая София», а броненосец «Потемкин»!
Ален порылся в своем мешке:
– Держи, юнга, это тебе.
Он усмехнулся. Бросил на стол газету «Пари-Суар» и сложенную бумажку. Я развернул ее. Кораллового цвета листовка парижского комитета социальной защиты.
Ронан достал бутылку сидра.
– Прочитаешь, юнга?
Я посмотрел на Алена.
– Уже читаю.
– Нет! Вслух, чтобы все послушали.
Софи села.
У меня перед глазами все еще был Камиль в петле.
Все замолчали.
– Детская каторга, преддверие африканской каторги и тюрем.
Ален, глядя на меня, стукнул кулаком по столу:
– Крепко завернули, а?
Я не ответил. Он выхватил листок у меня из рук.
– Жюль, какого черта! Что ты молчишь?
И стал читать – громко, с выражением, поглядывая на нас:
– Добросердечные мужчины и женщины, у которых есть дети, те, кто волнуется и тревожится, стоит им только на что-то пожаловаться, вы не останетесь равнодушны к нашему призыву…
Он поднял палец:
– Слушай, юнга.Детей каждый день пытают в исправительных заведениях, куда их запирают за мелкие проступки! Это для тебя, юнга!Они зовут на помощь, откликнитесь на их отчаянный зов, приходите на митинг, который состоится…
Он показал нам листок, строки, которые надо заполнить.
– Внизу страницы каждый комитет дописывает название города, зал, время собрания. А здесь ты добавляешь имена тех, кто будет выступать.
Я молчал. Ален был разочарован. Почти рассержен.
– Да встряхнись ты уже! Ты разве не этого хотел?
Он припечатал листок к столу. Выпрямился.
– Ты понимаешь, что в Париже планируют устроить манифестацию, хотят упразднить эти мерзкие исправительные заведения?
Манифестация в Париже. Да, я слышал.
– Ты же хотел, чтобы обо всем этом узнали?
Я молча смотрел на него.
– Так вот, дело сделано, юнга, об этом узнали! Это не летний лагерь, это каторга! Ты бежал с каторги, мальчик!
Софи сидела напротив меня. Она поднялась, обогнула стол, встала рядом.
– Один из его друзей сегодня ночью повесился, – сказал Ронан.
Из Алена мгновенно вышел весь пар.
– Софи занималась его телом.
Нет. Это был я. Я один о нем позаботился. Я торжественно несу его через ланды. Возглавляю шествие наших музыкантов. Это я окутываю его светом, говорю с ним, утешаю его, назначаю ему скорую встречу.
Ален, смутившись, сказал:
– Прости меня, юнга. Я иногда бываю неуклюжим.
Я ему улыбнулся.
Медсестра накрыла мою руку своей. Притянула мою голову к своему плечу.
– Камиль гордился бы, если бы узнал об этом.
– Да уж, черт побери! – вставил Ален.
Он развернул парижскую вечернюю газету.
– Погоди, это еще не все.
Парижский журналист Алексис Данан тоже называл колониюкаторгой .






