Сто раз слышал, как сестры в панике топочут по лестнице. Но одна из них попросту открыла дверь. Даже цепочку не накинула. Увидев меня, попыталась ее захлопнуть. Я навалился на дверь. Старуха завопила:
– Эмильена, здесь бродяга!
Испуганный крик. Я узнал этот мерзкий сиплый голос.
«Ко всему прочему, господа, этот паршивец – педераст!»
Это она тогда спрашивала у жандармов, как бы ей получить свою монетку.
Я ударил. В горло. Локтем. И она рухнула. Я ринулся на второй этаж. В спальне уже загорелся свет.
– Убивают! – заорала вторая сестра.
Она бросилась на меня, растопырив руки, скрючив пальцы, будто когти хищной птицы. Ни намека на страх, на лице лишь ненависть и злоба. Она ударила меня, укусила за руку. Я с размаху вмазал ей в челюсть. Схватил за волосы и поволок к лестнице. Так же грубо, как тогда волокли Камиля.
Я кинул ее на пороге. Ее сестра хрипела, держась за горло, хватая воздух разинутым ртом. Я швырнул вторую старуху прямо на нее. Их было не различить – одинаковые седые космы, тусклые, спутанные, свисающие до пояса, одинаковые халаты в фиолетовых цветочках, одинаковые стоптанные шлепанцы. Две куклы из старых тряпок. У меня хватало веревки, чтобы связать обеих. Чтобы ими овладел ужас. Чтобы ледяной страх не отпускал их до конца жизни. Я вытащил их в сад, одну за другой. Младшую за ноги, старшую за шиворот. Посадил спиной к спине, связал вместе. Ужас в глазах младшей, ненависть во взгляде старшей. Старуха меня оплевывала. Стоило мне оказаться перед ней, как она харкала, стараясь угодить мне в лицо.
– Говнюк!
Младшая сестра хныкала, старшая заходилась в ругани. Оскорбление, плевок – оружие, которым она отбивалась. Обе старухи были босые, шлепанцы свалились. И грязные. Но вовсе не оттого что я протащил их по мокрой земле и траве, а потому что давно не мылись. Не следили за собой. Руки в цыпках, серые от грязи ноги, черные ногти. Так обычно выглядели колонисты, которых долго держали в карцере, где нет воды и мыла. Младшая обессилела, уронила подбородок на грудь. Она дышала с присвистом, попискивая, как зверек. Другая все ярилась, вылитая горгона – седые пряди как змеи, безумные глаза, искривленный рот.
Я чуть было не бросил эту затею. Навалилась огромная усталость. Слишком много слез. Слишком много ужаса. А потом снова увидел Камиля, болтающегося на веревке. Его белые глаза. Серый язык.
В кармане у меня лежали две монеты по двадцать франков. Я пришел не красть у них деньги, а оставить. Одну монету я засунул в рот младшей и залепил ей губы клейкой лентой, три раза обернув вокруг головы. Старшая попыталась меня укусить. Она скалила зубы, раздувала ноздри. Мотала головой, уворачиваясь. Я схватил ее за волосы, сунул монету в оскаленный рот. Она выплюнула ее. Бешеная зверюга.






