Но я снова затолкал монету ей в рот, поглубже, в самую глотку. Плотно заклеил губы.
Начинался дождь, упали первые капли. Надо было спешить.
Я вернулся в дом, взбежал по лестнице и стал поливать бензином кровати, занавески, салфетки, стопки простыней, которые стирал и гладил мой младший каторжный брат. Облил бензином книги, стулья, одежду в шкафу, шляпы, парусиновые и кожаные туфли, раскрытую на столе тетрадь с записями расходов, большой угловой диван. Я сорвал висевшее над входной дверью распятие. А потом принялся поджигать все подряд, от чердака до плетеной штуки для зонтиков у двери. В спальне вылетели стекла. Мощное дыхание огня. Пламя побежало по занавескам. Я не ожидал, что разгорится так быстро. Выскочил из дома, зашвырнул в огонь велосипеды старух. Толкнул к пламени нагруженную дровами деревянную тачку.
Сестры уже не дергались. Замерли на мокрой траве и смотрели, как горит их дом. Их фотографии, их посуда, их весенние платья, их вселенная. Мрачное зрелище. Один из самых душераздирающих моментов в моей жизни. Ужас и счастье. Огонь очищал гнездо предательства.
Я подошел к сестрам. У младшей глаза были закрыты. Старшая обливалась слезами. Я присел на корточки.
– Три года назад Камиль Луазо искал у вас убежища. – Голос мой звучал ровно.
Младшая открыла глаза, уставилась на меня.
– Да, мадам Деррьен. Маленький Камиль, который надрывался в прачечной, стирая твое белье.
Пламя плясало в глазах ее сестры.
– Так вот, Камиль повесился.
И больше ни слова. Ни к чему. Только главное.
Я сел на велосипед, проехал несколько метров и затормозил. Зашуршал гравий.
Вернулся к ним.
– Я Злыдень.
Небо над домом было красным.
– Так и скажите им: Злыдень. Они поймут.
И я бросил распятие на траву подле них.
19. Непоправимое
19. Непоправимое 3 мая 1937 года, пять утра
– Ты что-то натворил?
Софи в ночной рубашке. Бледная в полутьме, встревоженная. Голос испуганный. Когда она вошла в мою комнату, я засовывал нож за пояс.
– Господи, Жюль, от тебя бензином несет!
Ронан, в штанах поверх пижамы:
– Что ты сделал, юнга?
Я затянул мешок.
– Сестры Деррьен. Они выдали Камиля.
Глаза у Софи расширились.
– Жюль, ты же не сделал этого?
Ронан сверлил меня взглядом.
– Отвечай, юнга.
Я набрал в легкие побольше воздуха.
– Я поджег их дом, только и всего.
– Только и всего?
Ронан грубо схватил меня за плечи:
– Поджег дом? Только и всего?
Я кивнул, высвободился.
– Я уезжаю с Панчо.
Софи оторопела.
Ронан загородил мне дорогу к двери.
– Ты понимаешь, что будет, если узнают, что это ты?
Я замер.
– Что ты – Жюль Бонно, беглец, которого все считали мертвым?
Софи рухнула на кровать и заплакала.
– Племянник Ронана Кадарна? – Он схватил меня за шиворот. – Пресловутый племянник Ронана Кадарна?
Софи дрожала.
– Жюль, ты же нас убиваешь.
Она терзала носовой платок.






