Звонок в местную газету, визит вежливости к главному редактору, несколько платных рекламных объявлений на региональных страницах – и эта история с пожаром быстро забудется. Кстати, коммуна только что получила преимущественное право на покупку тех самых принадлежавших старому Роллану сельскохозяйственных земель, на которые сестры столько лет зарились. Разве не им должна достаться эта земля?
«Все это политика и всякое такое», – часто повторяла старуха Деррьен.
Ну так повторит это еще раз, тем дело и кончится.
20. Переход
20. Переход 3 мая 1937 года, семь утра
Панчо открыл мне дверь, молча пропустил в комнату – как друга.
Ронан как-то сказал мне: «Друг – это тот, кто откроет тебе дверь посреди ночи, ни о чем не спрашивая».
Баск был другом. Я не приходился ему земляком, никогда не видел берег его моря, но он признал во мне своего. Я часто заходил к нему, когда бывал в порту. Выпить по стакану сидра или вина, поболтать, что-то обсудить. Сидя за столом в его комнате, я рассказывал о сбежавшей матери, о равнодушном отце, об ужасах детства, о жестокостях колонии. В лицах изображал тюремщиков. Однорукого Ле Гоффа, плешивого Чубчика, спесивого директора. Показывал, что такое пытка на доске, когда мы босиком до изнеможения ковыляли по кругу Танцплощадки. Признался ему в поджоге Брюте. Панчо раз десять просил меня рассказать о мятеже, о нашем большом побеге. Но о себе он почти не говорил. Десять лет назад его судно потерпело крушение в Гасконском заливе. На борту было восемь рыбаков, спасся только он один, его подобрала шхуна из Ле-Пале. Поначалу он искал способ выбраться с острова – совсем как я. А потом встретил Ронана. Капитан взял его на свою лодку. И там Панчо почувствовал себя дома.
Никогда я так рано не стучался к Панчо.
Увидев меня, он посторонился.
– Кофе хочешь?
Я кивнул и сел.
Он глянул на мой мешок:
– Тоже уезжаешь?
Да. Короткое слово, кивок.
– Капитан знает?
– Знает.
Баск поставил на стол две дымящиеся чашки.
– Если знает – все хорошо.
Он сел напротив меня. Плеснул нам обоим бренди в кофе.
А потом оглядел свою комнату. Десятки фотографий, карта его провинции и даже большой раскрашенный герб Гипускоа: два вооруженных дубинками исполина, защищающих три тиса, – все это он снял. Вымыл стены, пол, стекла маленького оконца, отдраил все, даже плинтусы, все привел в порядок, какой царил здесь десять лет назад, когда Софи дала ему ключ от этого жилья.
Его жизнь уместилась в большом чемодане и матросском мешке. Они стояли сбоку от двери. Он был готов уехать больше недели назад – еще до того, как мы в последний раз вышли в море, до того, как он сказал об этом Ронану. Шкаф он полностью освободил. Оставил на поверхности только две смены одежды, одна из них сейчас стопкой лежала на столе. Штаны, тельняшка, куртка.






