Я положил руку ему на плечо:
– Тогда поехали со мной в Париж!
Он улыбнулся:
– Я боец,gudari, а не чечеточник.
Он раскинул руки, щелкнул пальцами и принялся отбивать чечетку своими подкованными башмаками. Панчо хорошо танцевал. Потом рассмеялся и подмигнул мне:
– Фалангисты у меня попляшут.
Он протянул мне руку. Посмотрел в глаза. Снял с шеи черный платок и повязал мне. В тот момент он был очень красивым. Очень цельным. И хрупким. Улыбка у него была совсем детская. Те, кто орет«Viva la muerte!»[37] , его сожрут.
Ронан проводил меня до вокзала. Он даже вызвался нести мешок и сунул туда свернутые трубочкой тысячефранковые банкноты. Провел меня по пляжу, как будто хотел заставить пожалеть о море, которое я покидаю, – или в последний раз подарить мне его. На берегу граблями собирали водоросли, стояли послушные лошади, запряженные в повозки.
– Чувствуешь, юнга? В Париже этим запахом не подышишь.
Мы решили попрощаться, не доходя до вокзала. Прямо на улице, среди грохочущих двуколок, снующих туда-сюда женщин в передниках, у массивного каменного дома. На тротуаре, рядом с плетельщицей и ее корзинами. Ни мне ни ему не хотелось разводить драм. Ничего театрального. Эта уличная суета была в самый раз для прощания. Она растворит нашу печаль, как дождь размывает слезы. Ронан знал, что я десять лет грезил этой улицей, ведущей к вокзалу. В запертой камере я представлял ее себе, закрыв глаза. Он хотел, чтобы я прошел по ней один, свободным человеком.
– Ну что ж, пора.
Он обнял меня и долго не отпускал.
– А знаешь, почему я в первый день протянул тебе руку?
Нет, я этого не знал.
– Чтобы ты разжал кулак.
Я улыбнулся.
Он молча смотрел на меня. Как в лодке в первую ночь, после того как меня разоружил. Затем повернулся и зашагал прочь, но вдруг остановился, порылся в кармане куртки. Вернулся, протянул на ладони серо-голубого оловянного солдатика Александра. Французского солдата в шлеме, идущего в атаку с примкнутым штыком.
– Держи, сынок, это тебе.
Глаз обожгла дурацкая слеза.
22. Письмо немцу, который меня расстреляет
22. Письмо немцу, который меня расстреляет Воскресенье 13 декабря 1942 года
Видишь ли, немчура, сегодня ты никого не убьешь, потому что меня некому оплакивать.
Мать меня бросила, отец отправил на каторгу для детей.
Моего единственного друга звали Камиль, и Франция его повесила, когда ему было восемнадцать.
Расстреляв меня, ты не причинишь Франции ни малейшей боли.
Франции до меня нет дела.
Я не за нее сражался, а против тебя. Потому что ты – последняя сволочь.
Видишь ли, моя Франция – это бретонский рыбак, медсестра, коммунист, баскский моряк и сельский полицейский из Майенна.
Это они – моя страна. Они услышали меня, они помогали мне и защищали меня.
Другая Франция, Франция честных людей, когда-нибудь вышвырнет тебя отсюда.






