Главное – каким-то образом я точно знаю, откуда прилетит снаряд или мина, и ловко успеваю уворачиваться. И вот я уже в том самом посёлке, который мы так долго не могли взять. Побеждаю врагов. Даже беру в плен польскую снайпершу-блондинку и чернявую украинскую медсестру. Они во всём раскаялись, и теперь ходят за мной и воюют за меня – белый ангел смерти и чёрный ангел сострадания. Что это значит и чем заканчивается, я не успеваю досмотреть, – меня будит разговор санитарок:
– …Лена, вот здесь нужно планку прибить, отвалилась. И слив раковины забился совсем.
– А я что сделаю?! Мужиков в больнице не осталось. Все воюют.
Я хочу сказать им, что могу приколотить и прочистить, – но у меня не получается даже приподняться в кровати.
В палату заходят двое пожилых дядек с пакетами в руках: Саня, мой вчерашний знакомый, и Женя, его сосед.
– Вот, держи, братишка, поешь! Тут жареная печёнка, гречка… Тебе нужно! А ещё сало, я сам солил.
– А ты правда – оттуда? Где стояли? – спрашивает Женя. – У меня сын под Соледаром сейчас… А я в 2014–2015-м поучаствовал. Но теперь – всё, старый стал. Держи и от меня тоже: тут хурма, мандарины…
…Саня и Женя навещают меня по несколько раз на дню, проверяя, всё ли у меня в порядке. Саня попросил жену принести для меня его старые треники и тапки, поскольку ни штанов, ни обуви у меня нет – а впереди долгая дорога в Россию.
Когда мне становится легче, я приподнимаюсь в кровати, пишу заметки или рисую что-то детскими фломастерами в блокноте.
Звоню жене с чужого телефона, говорю, что ранен в ногу и что скоро вернусь домой.
– Сильно ранен? А через дырку в ноге что-то видно? – интересуется жена.
Я смеюсь – и говорю, что попрошу не зашивать, пока она не посмотрит. Или, специально для неё, вставлю в рану небольшое стеклянное окошечко.
Несколько раз по ночам слышны прилёты. Бьют по Стаханову или рядом. Я надеюсь, что не попадут в госпиталь. Не хочется умирать тут, раз уж повезло выжить на поле боя.
На четвёртый день нам объявляют, что сегодня эвакуируют лежачих. Меня везут на каталке, выкатывают во двор. Погода хорошая; я любуюсь осенними деревьями и с наслаждением дышу свежим воздухом, по которому соскучился в палате.
Раненых размещают в медицинском «пазике» с надписью на двери «груз 300». Обидно: был бойцом – а стал грузом, обузой.
Самых тяжёлых – в физическом или клиническом смысле – подвешивают ниже ярусом или кладут на пол. Меня подвешивают выше.
Едем в Луганск, в аэропорт, откуда нас должен забрать вертолёт. «Пазик» трясётся на кочках и ямах, раненые хором стонут и матерятся. Я нахожу удобную позу, чтобы не биться раненой ногой, – и в общем хоре почти не участвую.
Кто-то из парней, достав телефон, включает музыку.






