ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Григорий Кубатьян – путешественник, член Русского географического общества, военкор, участник СВО. Уроженец Петербурга, он объехал – автостопом, на велосипеде, на кораблях – половину мира, написал об этом несколько книг («Жизнь в дороге», «В Индию на велосипеде», «Великий африканский крюк», «От Мексики до Антарктиды» и др.), а осенью 2022-го ушёл добровольцем на СВО в батальон «Ахмат». «О биографии Григория Кубатьяна можно было б снять кино. Он колесил по всем континентам, бродяжничал по Индии, в Ираке во время войны сидел пленным в американском лагере, ходил на паруснике в кругосветку… Обычно такие люди – пересекающие планету наискосок, – живут по принципу “ни родины, ни флага”. Он же в скитаниях своих понял цену Отечеству – и ушёл воевать за то, что все мы утеряли. ... В книге “Осень добровольца”, бесхитростной как исповедь и предельно честной, есть многое – но точно нет зла, мстительности, ненависти, сведения счётов… Христианская книга простого советского парня Кубатьяна о русской беде, постигшей нас. …Но раз мы по-прежнему умеем писать добрые книги о войне – беда преодолима». (Захар Прилепин)

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Главное – каким-то образом я точно знаю, откуда прилетит снаряд или мина, и ловко успеваю уворачиваться. И вот я уже в том самом посёлке, который мы так долго не могли взять. Побеждаю врагов. Даже беру в плен польскую снайпершу-блондинку и чернявую украинскую медсестру. Они во всём раскаялись, и теперь ходят за мной и воюют за меня – белый ангел смерти и чёрный ангел сострадания. Что это значит и чем заканчивается, я не успеваю досмотреть, – меня будит разговор санитарок:

– …Лена, вот здесь нужно планку прибить, отвалилась. И слив раковины забился совсем.

– А я что сделаю?! Мужиков в больнице не осталось. Все воюют.

Я хочу сказать им, что могу приколотить и прочистить, – но у меня не получается даже приподняться в кровати.

В палату заходят двое пожилых дядек с пакетами в руках: Саня, мой вчерашний знакомый, и Женя, его сосед.

– Вот, держи, братишка, поешь! Тут жареная печёнка, гречка… Тебе нужно! А ещё сало, я сам солил.

– А ты правда – оттуда? Где стояли? – спрашивает Женя. – У меня сын под Соледаром сейчас… А я в 2014–2015-м поучаствовал. Но теперь – всё, старый стал. Держи и от меня тоже: тут хурма, мандарины…

…Саня и Женя навещают меня по несколько раз на дню, проверяя, всё ли у меня в порядке. Саня попросил жену принести для меня его старые треники и тапки, поскольку ни штанов, ни обуви у меня нет – а впереди долгая дорога в Россию.

Когда мне становится легче, я приподнимаюсь в кровати, пишу заметки или рисую что-то детскими фломастерами в блокноте.

Звоню жене с чужого телефона, говорю, что ранен в ногу и что скоро вернусь домой.

– Сильно ранен? А через дырку в ноге что-то видно? – интересуется жена.

Я смеюсь – и говорю, что попрошу не зашивать, пока она не посмотрит. Или, специально для неё, вставлю в рану небольшое стеклянное окошечко.

Несколько раз по ночам слышны прилёты. Бьют по Стаханову или рядом. Я надеюсь, что не попадут в госпиталь. Не хочется умирать тут, раз уж повезло выжить на поле боя.

На четвёртый день нам объявляют, что сегодня эвакуируют лежачих. Меня везут на каталке, выкатывают во двор. Погода хорошая; я любуюсь осенними деревьями и с наслаждением дышу свежим воздухом, по которому соскучился в палате.

Раненых размещают в медицинском «пазике» с надписью на двери «груз 300». Обидно: был бойцом – а стал грузом, обузой.

Самых тяжёлых – в физическом или клиническом смысле – подвешивают ниже ярусом или кладут на пол. Меня подвешивают выше.

Едем в Луганск, в аэропорт, откуда нас должен забрать вертолёт. «Пазик» трясётся на кочках и ямах, раненые хором стонут и матерятся. Я нахожу удобную позу, чтобы не биться раненой ногой, – и в общем хоре почти не участвую.

Кто-то из парней, достав телефон, включает музыку.