ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Я не помню войну, в которой мы проиграли. Я не помню, каким был мир, когда в небе светило солнце — до того, как Боги забыли о нас. Пустота в моей душе чернее Разлома, из которого лезут чудовища, она гнетёт и разъедает... поэтому я должна вспомнить, собрать мою жизнь по осколкам вокруг того единственного, который сохранился, — с моим именем. Каролина. Каролина Мэри Соммер Я не помню войну, в которой мы проиграли. Я не помню, каким был мир, когда в небе светило солнце — до того, как Боги забыли о нас. Пустота в моей душе чернее Разлома, из которого лезут чудовища, она гнетёт и разъедает... поэтому я должна вспомнить, собрать мою жизнь по осколкам вокруг того единственного, который сохранился, — с моим именем. Каролина. Пролог Пролог Птицы дрожат от холода, но поют. Ждали весну, не пришла, как обычно – врёт. Где-то в застывшей грязи, ледяном снегу Солнце лежит и думает, что умрёт. Рика Иволка Перья мёртвой птицы согревали ладонь. Может, обойдётся ещё? Начало зимы в этом году суровое. Силы природы будто ополчились на людей за смирение и наслали на северные провинции Мидфордии ледяной ветер, который жалил глаза и царапал душу. Прошлая зима была мягче. Так говорят… а я слушаю молча, не спорю. Мне-то откуда знать. Я ускорила шаг, благо стёртая подошва почти бесшумно ступала по грубо вымощенному переулку. Не хватало ещё дозорным попасться: меж давно прокричал. Вот он, покосившийся дом в конце переулка – стоит отдельно от других, чтобы клиенты перекупщика или сапожной лавки случайно н

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Дальше, на груди, их скрывала плотная ткань мундира, но я бы с закрытыми глазами повторила рисунок. Это могли быть мои шрамы. – Ту вину передо мной ты давно искупил. – Я посвятил этому свою жизнь, сделал это её смыслом: искать тебя и находить, оберегать. – Почему? – Потому что до той ночи иного смысла я не находил. А тогда я впервые почувствовал раскаянье, сожаление. Было так больно, что… хорошо. – Хорошо. Он монотонно поглаживал мои пальцы, даже не осознавая этого. Я думала, что не знать и не помнить – самое мучительное проклятие. Но проклятие Айвора оказалось страшнее: он помнил, он видел, образы прошлого стали его оковами, массивнее и тяжелее тех, которые он раздавал своим узникам. А сейчас… – Что ж. – Айвор пошевелился, прислушался к ощущениям в почти затянувшихся ранах. – Наш новый король берёт пленных? Кого назначат новым судьёй, какую казнь придумают для врагов Мидфордии? Я отпустила его и встала с земли, протянула руку. С лёгким недоверием Айвор сжал её и медленно поднялся на ноги, переместил вес с одной на другую и обратно. Хмыкнул. Смотреть на него вот так, снизу вверх, было привычнее. – Тебе лучше будет уехать, – ответила я на вопрос. – Наверное, навсегда. Ты много рассказывал о своих путешествиях – наверняка вспомнишь место, где тебе было хорошо. – Я помню такое, – ответил Айвор с полуулыбкой. – И твой муж согласится отпустить меня? После того, что я десять лет был его тюремщиком и твоим любовником? Последнее слово он произнёс громче остальных, будто надеялся тайно, что все вокруг услышат. Я просто кивнула. А он просто, уже без улыбки, сказал: – Пойдём со мной. – Почему? – почему , в который раз я спрашивала. – Ты мне скажи. – Потому что я люблю тебя? Он закрыл глаза. И я легко представила, что под дрогнувшими веками не чёрный, а какой-то другой цвет. – Но ты и его любишь? Теперь улыбнулась я. – Больше всего в этом мире. – И ты будешь счастлива? – Буду. – Я знала это, и вовсе не потому, что Боги подсказали. Айвор склонился надо мной. На миг мне показалось, что он сейчас поцелует меня в самый первый раз, но он только прикоснулся губами к моей макушке. Единственное и последнее обещание, данное ему, – вместо прощания. Единственный и последний поцелуй, как проявление не страсти, а нежности. Вернулся шум. Я отстранилась и побрела вдоль помоста. Десять шагов, десять ударов сердца. И мне не нужно было оборачиваться, чтобы узнать, что на том месте уже никого нет. Толпа на площади редела, разливаясь по всему городу. Во всеобщем галдеже всё реже слышался звон оружия, всё чаще звучало: «Виарт наш». Главная улица широкой многолюдной рекой текла до самых ворот во дворец. Я сразу увидела Лэнсо и мысленно позвала его. Он обернулся и, не теряя ни секунды на удивление или радость, бросился навстречу.