ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Россия XVIII столетия. Три девочки-подростка: дворянка, цыганка, крестьянка. Три подруги, три магии — деревенская, цыганская, дворянская (магия драгоценных камней). Обстоятельства вынуждают девочек-волшебниц сразиться с сатаною по имени Венедиктов, проживающим в блистательном Санкт-Петербурге. Враг, разумеется, будет разбит, но какие приключения произойдут с подругами прежде! Им помогут загадочный молодой священник, французский фехтовальщик, по неизвестной для него самого причине покинувший родину, новгородские купцы и бродячие цыганы. Подругам откроются тайны страшного XVI века, времен Ивана Грозного. События этого жуткого времени тайно продолжаются в просвещенном XVIII столетии! ... Действие развивается в дворянских усадьбах и монастырях, на большой дороге и на постоялых дворах, в маленьких городах и в Санкт-Петербурге, в последнем — во время большого наводнения.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

— Настанет день, когда ты вспомянешь мой приход с тем, чтобы поставить за меня в церкви пребольшую свечу!» Я, впрочем, успокоился уже, ибо услыхал голос отца: он говорил кому-то из слуг, чтоб его не тревожили. До ночи просидел отец взаперти. Я отправился спать, так и не переговорив с ним. Молодые потребности взяли свое, но сон мой был тревожен. Помнилось даже, что я слышал сквозь него женские рыдания. Не успел я подняться, как ко мне вошла мать: глаза ее были красны. «Поди к отцу, Филипп, — произнесла она дрожащим, усталым голосом. — Он ждет тебя». Отец встретил меня в своем заваленном старинными бумагами кабинете, окна которого выходили на платаны сада. Наряд на нем был вчерашний, но и без того, по сумрачному, потемневшему лицу, сделалось понятным, что он не ложился. «Вы звали меня, батюшка?» — с тревогою вопросил я. «Филипп, — отец поднялся мне навстречу из-за стола. — Филипп, дитя моей скорби, драгоценное мое дитя!» «Батюшка, что случилося?» «Сын мой, тебе известно, что я много страдал. — Отец будто не услышал тревожного моего вопроса. — В твоих силах дать сейчас утешение своему родителю. Готов ли ты?» «Я сделаю все, что Вам угодно будет приказать! Дорогой батюшка, быть может, и даже скорей всего, Эдуар или Симон боле радовали бы Вас успехами в учении, но не сомневайтесь в моей любви! Чего Вы ждете от меня?» «Послушания. Полного и слепого послушания моей воле. Древние времена видели в нем незыблемое установление Божества, но в нынешние суемудрые дни оно редко». «Я готов исполнить Вашу волю». В начале нашей улицы стояла часовня, посвященная Геновефе, защитнице Парижа. Туда и последовали мы с отцом. «Подойди к алтарю, Филипп», — глухо проговорил отец. Я повиновался. «Клянись. „Я покину родину и не ворочусь никогда, будь тому свидетельницею, святая Геновефа. Да буду я проклят вовек, ежели нарушу обещание, данное моему родителю“. В часовне было и без того темно, но в это мгновение глаза мои, казалось, ослепли. Чужой, идущий издалека голос повторил слова, подсказанные моим отцом. «Не спрашивай меня ни о чем, Филипп, — молвил отец, когда мы вышли на свет. — О, когда бы я мог рассказать тебе! Настанет день, и ты все поймешь. Увы, злодей Дю Серр прав — начни я пророчествовать на улицах, меня запрятали бы в белый дом». «Разве Вы не можете довериться мне, батюшка?» «Я не хочу лишиться твоего доверия. Увы, мне остается лишь уповать на святость обычая и силу любви. Кое-что я смог поведать твоей доброй матери, но на то была причина — я тщился уговорить ее уехать с тобою». «Матушка разделит со мною изгнание?» — сердце мое дрогнуло. «Нет, Филипп. Она рассудила, что долг женщины — следовать за мужем, а не за сыном, который найдет поддержку у иной женщины». «Я… должен жениться не на француженке?» «Скорей всего так.