ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Правят Севером Золотые рода. Стоит над ними кениг Вилхо. Крепок его трон клинком Черного Янгара, о котором говорят, что нет на Севере бойца лучше. И нет невесты краше, чем Пиркко-птичка, любимая дочь строптивого Тридуба. Как было не связать две нити? Велел кениг свадьбу играть, а если Тридуба не подчинится, то и гнать его из Оленьего города. И склонил голову перед волей владыки Тридуба, согласился отдать дочь за Янгара. Вот только кто знал, что у него две дочери. И одной из них не жаль. Черный Янгар Екатерина Насута Правят Севером Золотые рода. Стоит над ними кениг Вилхо. Крепок его трон клинком Черного Янгара, о котором говорят, что нет на Севере бойца лучше. И нет невесты краше, чем Пиркко-птичка, любимая дочь строптивого Тридуба. Как было не связать две нити? Велел кениг свадьбу играть, а если Тридуба не подчинится, то и гнать его из Оленьего города. И склонил голову перед волей владыки Тридуба, согласился отдать дочь за Янгара. Вот только кто знал, что у него две дочери. И одной из них не жаль. Глава 1 Слово о Черном Янгаре Глава 1 Слово о Черном Янгаре Кто не слышал о Янгхааре Каапо, прозванном Черным? О том, что зачат он был в беззаконную слепую ночь, отданную на откуп бельмоглазой Акку, богине запретных дорог и ненаписанных судеб. Темно ее лицо, а губы зашиты суровой нитью. Раз в год спускается она на землю. И нет ночи страшнее. Кто не знает, что матерью Янгара стала хааши-келмо, мертворожденное дитя, оживить которое взялась старая вельхо. Да то ли отвернулись от ведьм

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Бежать готовы или ударить. Пусть попробуют, пусть посмеют только обнажить оружие против своей кейне.

Думают, что у нее на всех не хватит сил?

Ошибаются.

– Смотри! – Пиркко знала, что Янгхаар Каапо слышит ее. И, сняв с пояса кошель, вытряхнула из него Печать. Некогда раскаленная, ныне та покорилась воле Пиркко. Печать лежала на ладони кейне куском камня, оболочкой, под которой билась живая сила.

Ее хватит, чтобы утолить жажду.

– Смотри! – Она поднесла Печать к губам, на которых еще осталась кровь.

Глоток.

И еще один.

Чужая сила льется горячим потоком, обжигая горло, иссушая губы. Пьет Пиркко, ощущая, как легким, невесомым становится тело. И беззвучно разворачиваются за спиной крылья сумрака.

Кто-то кричит и захлебывается собственным криком.

Кто-то падает ниц и, прикрыв голову руками, молит богов о пощаде.

Кто-то хватается за сталь и стонет, когда та, раскаленная сумраком, режет пальцы.

Пускай.

Визжат. Мечутся. Ищут спасения. Боятся. Прячутся, растягивая агонию. Так даже интересней.

Мир, окрасившись в серые тона, предлагал поиграть. Он рассыпал сотни человеческих сердец, которые стучали, призывая Пиркко собрать их.

Как бусины. Только живые.

Да, ей нужно новое ожерелье, и Пиркко знает, чье сердце станет первым.

Печать рассыпалась прахом, и ветер, который все еще не желал покориться, подхватил его, швырнул на арену.

– Стой! Я не пущу тебя! – Талли, глупый братец Талли встал на пути. Руки дрожат, но держат рукоять меча, а острие направлено в грудь Пиркко.

– Неужели ты ударишь меня? – спросила она, наклонив голову. – Свою сестру?

– Ты… – Он сглотнул и нервно оглянулся, но меч не опустил. – Ты чудовище!

– Я?

Крылья сумрака трепетали на ветру, но с каждой минутой крепли. Они тянули силы из обезумевшей толпы, которая щедро делилась своими страхами, из выцветшего неба, из воды, что становилась ядом, из самой земли, иссушая ее.

– Только ли я? – Пиркко коснулась мизинцем острия, отвела в сторону. – Скажи, разве ты не помогал мне? Разве не ты предложил убить отца?

Талли отступил на шаг.

– Тебе так хотелось получить наследство, а он бы еще долго прожил. Или не в наследстве дело, а ты боялся, что отец пожертвует и тобой?

– Я…

– Ты, Талли, именно ты принес мне яд. И ты отправился к Янгару, зная, что я собираюсь делать. Ты ведь мог предупредить его, но промолчал. А теперь что? Жалко стало?

Она отвела руку, позволив клинку упереться в грудь.

– И сейчас ты собираешься убить меня.

Молчит. Нервно дергается кадык, а сердце в груди захлебывается страхом.

– Но медлишь, снова медлишь. – Пиркко шагнула, и острие прорезало некогда белые одежды. Сталь впилась в кожу, но боли Пиркко не ощутила. – Если решился ударить – бей.

И Талли ударил. Дернул рукой, неловко, неумело, словно разом вдруг позабыв всю отцовскую науку.