Заскрипел клинок, пробивая мышцы и кость, глубоко вошел в грудь.
– Легче стало? – спросила Пиркко и ногтем провела по кромке. – Можешь еще раз попробовать. Мне не больно.
Он выпустил рукоять и, отпрянув, попятился.
Бедный трусливый Талли.
Глупый брат…
Пиркко вдруг поняла, что не нуждается больше в братьях. И этот темноволосый человечишко, который вот-вот скончается от ужаса, ничуть не более близок ей, нежели прочие.
Корм.
Вытащив из груди меч – ударить и то не сумел как следует, – Пиркко отбросила его в сторону и приказала:
– Стой!
Талли подчинился. Забавно было смотреть, как мечется он, силясь скинуть сеть ее воли, и стонет, и рвется, но лишь теряет силы. И паутина сумерек, что легла ему на плечи, пьет его силу.
– Ты… – Он сумел разжать губы. – Ты… чудовище.
Глаза его сделались красными, а из ушей кровь хлынула. И Пиркко, подобрав струйку пальцем, лизнула.
Кейне задержалась рядом с Талли, смакуя его агонию, позволяя ей длиться, и лишь когда тело в тенетах сумерек замерло, отступила с сожалением и вздохом, эхо которого прокатилось по коридорам дворца. Впрочем, огорчение Пиркко было недолгим. Под сотворенным ею пологом, что разрастался с каждой выпитой жизнью, осталось много людей, а в городе их и того больше. И не только в городе.
Весь Север принадлежит Пиркко.
И она, проходя мимо зеркала, остановилась. Из сумеречных глубин выступила навстречу дева, прекрасней которой не было на всем белом свете.
Засмеялась Пиркко легко и радостно.
Разве не чудесный сегодня день?
Глава 49 Сумеречные игры
Глава 49 Сумеречные игры
Говорят, что смерть не обманешь, не отвадишь от порога полынным листом, солью заговоренной. Не остановишь холодным железом. И не перебросишь на иную, чужую тропу.
Говорят, что за каждым явится она в свой срок и обличье выберет такое, какое заслужил человек. К одним придет на острие копья или стрелу оседлает. Другим предстанет зверем диким. Третьих подстережет болезнью. Множество лиц у той, чье имя страшатся вслух произносить, дабы не призвать ненароком.
У моей смерти были крылья, сотканные из сумерек и стылого болотного тумана.
Ее глаза из синих стали серыми, пропыленными. Лицо будто из пепла вылеплено. Побелели губы, а длинные волосы рассыпались паутиной. В ней поблескивали камни и золотые нити, в которых запутался ветер. Он рвался из тенет, и волосы шевелились, шелестели.
Та, что ступила на песок, набирала силы.
И крылья ее росли, грозя заслонить от неба целый город. А потом, что будет потом?
– Ты… – шевельнулись белые губы, обнажая белые же десны. Зубы же Пиркко сделались черны, точно обуглились. – Тебя не должно было быть.
Ее голос изменился. Теперь в нем был шепот ночи с пугающим поскрипыванием половиц, вздохами заброшенного дома, скрежетом когтей по металлу и нежным голосом тьмы.






