ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

— Без меня у тебя — ничего. Слышишь? Ни-че-го! Ни жилья, ни машины, ни карточки, ни работы. Ты двадцать четыре года сидела у меня на шее! ... — Ты прав, — говорю, и голос всё-таки дрожит. — Но знаешь, чего у меня ещё нет? — защёлкиваю чемодан. — Желания провести с тобой под одной крышей ещё хоть одну минуту. Впервые за двадцать четыре года ему нечего ответить. *** Мне сорок пять. Половину жизни я была идеальной женой — вела дом, растила детей, молчала, помогала мужу строить бизнес. А он…Он завёл любовницу и был уверен, что я её приму. Что никуда не денусь. А потом я встала посреди светского приёма и сказала правду. При всех. Бокалом по столу.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

— Анна Сорокина? Виктор Андреевич освободится через десять минут. Присаживайтесь,

пожалуйста.

— Я постою.

Десять минут. Он заставляет меня ждать. Старый приём — я его знаю, Саша пользовался им

постоянно. Заставить человека подождать, чтобы он почувствовал себя просителем. Чтобы

размяк, занервничал, потерял запал.

Не на ту напал.

Стою и разглядываю стену. На ней — обложки изданий холдинга. «Первая линия»,

«Бизнес-ревью», «Столичный вестник», ещё какой-то глянец. Между ними — фотографии: Громов

жмёт руку кому-то из правительства. Громов на какой-то премии. Громов с кубком на яхтенной

регате.

На каждом фото — одно и то же выражение лица. Не улыбка, а полуусмешка. Как будто он знает

что-то, чего не знают остальные. И это что-то его бесконечно забавляет. Красивый, матёрый,

но… пустой. Одинокий.

Двенадцать минут. Не десять. Я засекла.

Дверь кабинета наконец открывается. Из неё выходят двое мужчин в костюмах — видимо,

топ-менеджеры. Один из них бросает на меня быстрый взгляд и отворачивается. Тоже узнал.

— Виктор Андреевич ждёт вас, — говорит секретарша.

Я делаю глубокий вдох, выпрямляю спину и захожу.

Кабинет огромный. Панорамные окна — весь город как на ладони. Минимум мебели. На столе два

монитора, стакан с кофе и стопка распечаток. На верхней распечатке я вижу график с красной

линией, уходящей резко вверх. Рядом заголовок: «Трафик за 12 часов. Сорокины». Красная линия

— это я. Моя боль, переведённая в цифры.

Виктор Громов сидит за столом. Нет — полулежит в кресле, откинувшись назад, как человек,

которому принадлежит не только этот кабинет, но и всё здание. И, возможно, квартал.

Он выглядит иначе, чем вчера на приёме. Вчера был в идеальном костюме, гость среди гостей.

Сегодня — тёмная водолазка, закатанные рукава, волосы чуть растрёпаны. Небритость. Не

неряшливая, а та, которую мужчины носят нарочно, зная, что она им идёт.

Лет сорок пять, может, сорок семь. Жёсткие черты лица, контрастирующие с ресницами

светло-серые глаза, в которых плещется та самая полуусмешка, как на фотографиях в коридоре.

Только вживую она раздражает в десять раз сильнее.

— Анна Сорокина, — произносит он, не вставая. Голос низкий, спокойный. — Признаюсь, не

ожидал вас увидеть так скоро. Садитесь.

— Я не за этим пришла, — говорю с порога. Голос звенит от злости, и я даже не пытаюсь это

скрыть. — Вы были вчера на приёме в моём доме. Как гость. Ели мою еду, пили моё вино. А

сегодня утром мою жизнь обсуждает вся страна — благодаря вашему порталу. «Первая линия» —

это ведь ваше детище?

Громов чуть наклоняет голову. Изучает меня — я физически чувствую, как его взгляд

проходится по мне. Мамин пуховик. Джинсы. Кроссовки. Хвост. Он ждёт, что я сейчас

расплачусь. Или начну умолять. Или устрою истерику брошенной жены.

— Моё, — подтверждает он спокойно.