— Анна Сорокина? Виктор Андреевич освободится через десять минут. Присаживайтесь,
пожалуйста.
— Я постою.
Десять минут. Он заставляет меня ждать. Старый приём — я его знаю, Саша пользовался им
постоянно. Заставить человека подождать, чтобы он почувствовал себя просителем. Чтобы
размяк, занервничал, потерял запал.
Не на ту напал.
Стою и разглядываю стену. На ней — обложки изданий холдинга. «Первая линия»,
«Бизнес-ревью», «Столичный вестник», ещё какой-то глянец. Между ними — фотографии: Громов
жмёт руку кому-то из правительства. Громов на какой-то премии. Громов с кубком на яхтенной
регате.
На каждом фото — одно и то же выражение лица. Не улыбка, а полуусмешка. Как будто он знает
что-то, чего не знают остальные. И это что-то его бесконечно забавляет. Красивый, матёрый,
но… пустой. Одинокий.
Двенадцать минут. Не десять. Я засекла.
Дверь кабинета наконец открывается. Из неё выходят двое мужчин в костюмах — видимо,
топ-менеджеры. Один из них бросает на меня быстрый взгляд и отворачивается. Тоже узнал.
— Виктор Андреевич ждёт вас, — говорит секретарша.
Я делаю глубокий вдох, выпрямляю спину и захожу.
Кабинет огромный. Панорамные окна — весь город как на ладони. Минимум мебели. На столе два
монитора, стакан с кофе и стопка распечаток. На верхней распечатке я вижу график с красной
линией, уходящей резко вверх. Рядом заголовок: «Трафик за 12 часов. Сорокины». Красная линия
— это я. Моя боль, переведённая в цифры.
Виктор Громов сидит за столом. Нет — полулежит в кресле, откинувшись назад, как человек,
которому принадлежит не только этот кабинет, но и всё здание. И, возможно, квартал.
Он выглядит иначе, чем вчера на приёме. Вчера был в идеальном костюме, гость среди гостей.
Сегодня — тёмная водолазка, закатанные рукава, волосы чуть растрёпаны. Небритость. Не
неряшливая, а та, которую мужчины носят нарочно, зная, что она им идёт.
Лет сорок пять, может, сорок семь. Жёсткие черты лица, контрастирующие с ресницами
светло-серые глаза, в которых плещется та самая полуусмешка, как на фотографиях в коридоре.
Только вживую она раздражает в десять раз сильнее.
— Анна Сорокина, — произносит он, не вставая. Голос низкий, спокойный. — Признаюсь, не
ожидал вас увидеть так скоро. Садитесь.
— Я не за этим пришла, — говорю с порога. Голос звенит от злости, и я даже не пытаюсь это
скрыть. — Вы были вчера на приёме в моём доме. Как гость. Ели мою еду, пили моё вино. А
сегодня утром мою жизнь обсуждает вся страна — благодаря вашему порталу. «Первая линия» —
это ведь ваше детище?
Громов чуть наклоняет голову. Изучает меня — я физически чувствую, как его взгляд
проходится по мне. Мамин пуховик. Джинсы. Кроссовки. Хвост. Он ждёт, что я сейчас
расплачусь. Или начну умолять. Или устрою истерику брошенной жены.
— Моё, — подтверждает он спокойно.






