Дом Сорокина находится за городом в посёлке, где живут люди, которые измеряют успех
количеством метров забора. Подъезжаю, как и обещал, через сорок минут. Водитель открывает
ворота. За ними длинная подъездная дорожка, кирпичный дом — большой, добротный, бессмысленно
огромный для одного человека. Клумбы вдоль дорожки мёртвые — не очнулись от зимы. Фонарь у
входа не горит — перегорела лампочка. Мелочь, но показательная: в таких домах лампочки не
перегорают. За ними следят. Или — следили.
Сорокин открывает сам. Не домработница, не помощник — сам. Это первое, что меня удивляет.
На нём домашние брюки и свитер — дорогой, но мятый. Он выбрит, но неаккуратно: порез на
подбородке заклеен кусочком салфетки. Это Сорокин? Тот самый Сорокин с приёмов — загорелый,
в идеальном костюме, с женой-тенью за левым плечом?
— Виктор Андреевич, — он протягивает руку. Рукопожатие крепкое, но я чувствую, что рука
влажная. Волнуется. Ещё бы. — Проходите. Кофе? Чай?
— Воду, если можно.
Проходим в гостиную. Я оглядываю пространство. Привычка — входя в любое помещение, считываю
обстановку за три секунды. Диван с подушками не на местах. Журнальный столик с кольцами от
чашек. Пустое место на подоконнике — здесь что-то стояло, цветы, скорее всего. На стене
фотографии: семейные, в рамках. Сорокин, Анна, двое детей. Лыжи, море, какой-то праздник.
Анна на фотографиях улыбается — красиво, ровно, привычно. Я знаю эту улыбку. Она так
улыбалась в тот злополучный вечер. Улыбка женщины, которая улыбается не потому что
счастлива, а потому что так надо.
Сорокин возвращается с водой. Садится напротив. Нога подрагивает — нервный тик или
привычка, но раньше я за ним такого не замечал.
— Итак, — говорит он, стараясь звучать непринуждённо. — О чём разговор, Виктор Андреевич?
Какой-нибудь совместный проект? Я давно хотел предложить…
— Александр, — перебиваю мягко. — Мы оба знаем, что я здесь не ради проекта.
Он замирает. Улыбка сползает. Под ней усталое серое лицо человека, который давно не
высыпается.
— Я здесь из-за Анны.
Пауза. Сорокин откидывается на спинку кресла. Скрещивает руки. Защитная поза — классика.
— Ну конечно, — говорит он, и в голосе появляется яд. — Она уже нажаловалась?
— Она мой сотрудник. Один из лучших, к слову. Но я здесь не как её работодатель.
— А как кто?
Хороший вопрос. Как кто я здесь? Как мужчина, которому она не безразлична? Как босс,
защищающий актив? Как человек, который вчера услышал в телефоне её дрожащий голос и понял,
что готов ехать на другой конец города, чтобы поговорить с человеком, которого не уважает?
— Как человек, который хочет, чтобы вы оба прошли через развод достойно, — говорю я. — А
то, что вы планируете,не достойно.
Сорокин бледнеет.
— Не знаю, о чём вы…
— Александр, давайте без этого.






