ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

— Без меня у тебя — ничего. Слышишь? Ни-че-го! Ни жилья, ни машины, ни карточки, ни работы. Ты двадцать четыре года сидела у меня на шее! ... — Ты прав, — говорю, и голос всё-таки дрожит. — Но знаешь, чего у меня ещё нет? — защёлкиваю чемодан. — Желания провести с тобой под одной крышей ещё хоть одну минуту. Впервые за двадцать четыре года ему нечего ответить. *** Мне сорок пять. Половину жизни я была идеальной женой — вела дом, растила детей, молчала, помогала мужу строить бизнес. А он…Он завёл любовницу и был уверен, что я её приму. Что никуда не денусь. А потом я встала посреди светского приёма и сказала правду. При всех. Бокалом по столу.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Дом Сорокина находится за городом в посёлке, где живут люди, которые измеряют успех

количеством метров забора. Подъезжаю, как и обещал, через сорок минут. Водитель открывает

ворота. За ними длинная подъездная дорожка, кирпичный дом — большой, добротный, бессмысленно

огромный для одного человека. Клумбы вдоль дорожки мёртвые — не очнулись от зимы. Фонарь у

входа не горит — перегорела лампочка. Мелочь, но показательная: в таких домах лампочки не

перегорают. За ними следят. Или — следили.

Сорокин открывает сам. Не домработница, не помощник — сам. Это первое, что меня удивляет.

На нём домашние брюки и свитер — дорогой, но мятый. Он выбрит, но неаккуратно: порез на

подбородке заклеен кусочком салфетки. Это Сорокин? Тот самый Сорокин с приёмов — загорелый,

в идеальном костюме, с женой-тенью за левым плечом?

— Виктор Андреевич, — он протягивает руку. Рукопожатие крепкое, но я чувствую, что рука

влажная. Волнуется. Ещё бы. — Проходите. Кофе? Чай?

— Воду, если можно.

Проходим в гостиную. Я оглядываю пространство. Привычка — входя в любое помещение, считываю

обстановку за три секунды. Диван с подушками не на местах. Журнальный столик с кольцами от

чашек. Пустое место на подоконнике — здесь что-то стояло, цветы, скорее всего. На стене

фотографии: семейные, в рамках. Сорокин, Анна, двое детей. Лыжи, море, какой-то праздник.

Анна на фотографиях улыбается — красиво, ровно, привычно. Я знаю эту улыбку. Она так

улыбалась в тот злополучный вечер. Улыбка женщины, которая улыбается не потому что

счастлива, а потому что так надо.

Сорокин возвращается с водой. Садится напротив. Нога подрагивает — нервный тик или

привычка, но раньше я за ним такого не замечал.

— Итак, — говорит он, стараясь звучать непринуждённо. — О чём разговор, Виктор Андреевич?

Какой-нибудь совместный проект? Я давно хотел предложить…

— Александр, — перебиваю мягко. — Мы оба знаем, что я здесь не ради проекта.

Он замирает. Улыбка сползает. Под ней усталое серое лицо человека, который давно не

высыпается.

— Я здесь из-за Анны.

Пауза. Сорокин откидывается на спинку кресла. Скрещивает руки. Защитная поза — классика.

— Ну конечно, — говорит он, и в голосе появляется яд. — Она уже нажаловалась?

— Она мой сотрудник. Один из лучших, к слову. Но я здесь не как её работодатель.

— А как кто?

Хороший вопрос. Как кто я здесь? Как мужчина, которому она не безразлична? Как босс,

защищающий актив? Как человек, который вчера услышал в телефоне её дрожащий голос и понял,

что готов ехать на другой конец города, чтобы поговорить с человеком, которого не уважает?

— Как человек, который хочет, чтобы вы оба прошли через развод достойно, — говорю я. — А

то, что вы планируете,не достойно.

Сорокин бледнеет.

— Не знаю, о чём вы…

— Александр, давайте без этого.