ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Алексей Кочергин проснулся в чужом теле, в чужом времени и в чужой жизни. Подполковник полиции с двадцатилетним стажем, готовившийся к пенсии, очутился в теле двадцатипятилетнего вора и домушника, кот... УГРО-46 Рафаэль Дамиров Алексей Кочергин проснулся в чужом теле, в чужом времени и в чужой жизни. Подполковник полиции с двадцатилетним стажем, готовившийся к пенсии, очутился в теле двадцатипятилетнего вора и домушника, которого только что отпустили по амнистии сорок пятого года. Вокруг него — не привычный XXI век, а разрушенный послевоенный Зареченск: керосиновые лампы вместо электричества, булыжные мостовые, голодные люди в обносках, банды демобилизованных и лагерных, разросшиеся после войны как сорняки. Его новое тело помнит воровские лазейки, подворотни и клички, но не умеет ни писать уверенным почерком, ни говорить голосом, к которому привыкла душа. А главное — рядом стоит капитан Степнов, начальник уголовного розыска, который только что устроил показательную казнь у стенки и теперь смотрит на Кочергина сквозь призму собственной усталости и ненависти ко всему воровскому миру. Кочергин не выбирал эту жизнь, но в ней придётся выживать. Его прежний опыт — допросы, оперативные разработки, умение читать людей — остался с ним, а вот авторитета, погон и права на ошибку нет. Он вынужден прикидываться тем, кем никогда не был: мелким уголовником, пугливым и хитрым, готовым подлизываться к ментам ради спасения шкуры. Но каждое слово Степнова, каждый взгляд молодого оперативника Зу

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

— Контингент повелся. Урки, вон, наделали в портки.

Я не помнил себя Лёшкой Кочергиным, не ощущал его памяти как своей, но где-то на подкорке, в глубине этого чужого мозга, его старые привычки мне помогали. Странное чувство — мысль моя, а как её выразить, это будто суфлёр нашёптывает из-за кулис.

— Слышь, — Степнов ткнул меня стволом в грудь. — Представлению-то всякому занавес я даю. И дальше тут у меня патрон настоящий. Вякнешь лишнего, точно пристрелю. Говори по делу.

Я кивнул, постарался это сделать спокойно, но с видом деловым.

— По делу — так по делу. Когда вы воров построили и начали воспитательную работу, я кое-что заметил. Вон тот щекастый, — я кивнул головой, не показывая рукой, — передал хромому слева какой-то мелкий предмет. За спиной, так что вы, гражданин начальник, не увидели бы. А тот его тут же скинул в канаву. Тихо так швырнул, без размаха, думал — никто не увидит, а я спалил. Так вы проверьте канаву. Может статься, это и есть ваша улика.

— Улика, — Степнов скривился. — Где ж ты слов таких нахватался, Кочерга?

Но проверять пошёл. Правда, я едва вслух не чертыхнулся — едва отойдя от меня, он забрал у одного из милиционеров угловатый фонарик в железном корпусе с выпуклой тусклой линзой и уж больно резво полез в канаву, где лежал якобы труп кривоносого, а на деле — притворяющийся осведомитель. Ну товарищ капитан, ну кто ж так делает…

Через секунду оттуда донеслось смачное чавканье грязи и проклятия.

— Ёж твою в кочерыжку! — Степнов провалился по щиколотку в жижу, и его офицерские форменные полуботинки мгновенно превратились в два грязевых комка.

Он чертыхался ещё с полминуты, шаря лучом по дну канавы, и вдруг замолчал. Нагнулся. Поднял что-то на свет. Вышел наверх.

В его пальцах была немецкая трофейная зажигалка в потемневшем латунном корпусе. Степнов подсветил фонариком, и на боку блеснула гравировка. Я даже с расстояния в три шага разобрал буквы, удивительно, на что способны молодые глаза: «Кулешову от братьев по оружию. Кёнигсберг, апрель 45-го».

Степнов прочитал это и весь побелел. Челюсть сжалась так, что скрипнули зубы.

— Это зажигалка Кулеша, — выдохнул он. — Сука, это ж зажигалка Кулеша!

Он в два прыжка подлетел к щекастому и со всего маху врезал ему кулаком в челюсть. Голова у того мотнулась, изо рта так и вылетел жёлтый зуб. Сам бандит брякнулся на землю.

— Ах ты тварь! — Степнов навалился коленом ему на грудь, выдавил воздух, ткнул ствол нагана в подбородок. — Говори, сука, где взял! Убью!

Щекастый хрипел и пыхтел, глаза вылезали из орбит.

— Я… я… это…

— Говори!

Бах!

Выстрел грохнул у самого уха щекастого. Пуля ушла в землю в сантиметре от виска. Он схватился за ухо, обожженное пороховыми газами, и завыл.