Потребуется — так и самолично голову сниму. Но, покуда с той стороны опасности нет, пачкаться кровью не стану. Советую вам уяснить это раз и навсегда.
Императрица, лощёная аристократка, прирождённая принцесса. В этой ипостаси вице-канцлер видел свою госпожу чаще всего. Жесты изящны, голос мягок и редко повышается даже в гневе, слов худых от неё никогда не слышали. Полная противоположность покойному супругу, что мог и на большом приёме по матушке обложить. Но временами Кузнецова пробирало до костного мозга. Иной раз при разговоре с царицей-регентшей не оставляло явственное и пугающее ощущение, будто говоришь…с ним , с Петром Алексеевичем. Такие штуки Никите Степановичу не нравились. Муж и жена суть единая плоть, но, чтобы и душою так сродниться, слепиться в единый ком — извините, со стороны сие выглядит страшновато. Впрочем, то не его, вице-канцлера, забота. Главное, что царица безусловно предана делу, и Россию видит не местом для развлечений, а новым отечеством. Остальное можно и потерпеть. Тем более, что дел ещё невпроворот, а работать, словно ломовая лошадь, альвийка умеет.
В папке ещё лежал доклад об астраханской торговле, и он собирался его представить, но из приёмной, где собрались дожидавшиеся аудиенции вельможи, послышался шум. Сперва быстрые тяжёлые шаги, затем голоса, и, наконец, приоткрылась одна створка двери. В кабинет серой мышью прошмыгнул неказистый молодой человек — Василий Ермолов, новый обер-секретарь канцелярии его императорского величества. До кабинет-секретаря ему ещё расти и расти, но дело своё он знал, и в бумагах ориентировался ничуть не хуже Макарова.
— Ваше императорское величество, — взгляд у него, независимо от обстоятельств, всегда был немножко удивлённый. — Спешное донесение от фельдмаршала Миниха.
Альвийка встала из-за стола — словно перетекла из сидячего положения в стоячее.
— Пусть курьер войдёт, — проговорила она.
Посланец от Миниха, да ещё спешный? За последний месяц ни из Очакова, ни из Тавриды плохих новостей не поступало. Значит, случилось нечто неприятное.
Солдат выглядел именно так, как должен был выглядеть после двух недель скачки по осенним дорогам. Весь в грязи, глаза впалые, и на ногах едва держится.
— Матушка государыня, — выдохнул он, стаскивая с головы мокрую мятую треуголку. — Турки числом двадцать тыщ вышли из Бессарабии и осадили Очаков. [2]
— Что гарнизон? — напряжённо прозвенел голос регентши.
— Четыре тыщи. Когда я выезжал, держались, — он вынул из видавшей виды кожаной сумки толстый, запечатанный сургучом, пакет. — Едва выскочил. Лошадь загнал. Спасибо запорожцам, подсобили мне, не то бы и через месяц не добрался… Фельдмаршал велел, кроме донесения, на словах передать, что живота не пожалеет, а крепость отстоит.






