Только вьюга выла, набирая силу.
Она поднялась. Вытерла щеки — снег ли, слезы ли, она уже не разбирала. И пошла обратно в общий дом, к женщинам, к очагу, к новой жизни, которая только начала прорастать первыми ростками доверия и тепла.
Вдруг ей в грудь уперлась рука.
— Ты долго, — Влада стояла в проходе, и в ее глазах горело недоброе любопытство. — Твой дядя давно ушел. О чем ты с ним говорила?
Млада посмотрела на нее: на золотистые косы, на тонкие губы, на напряженные плечи. Одна ошибка, и Влада побежит к отцу. Не надо давать ей ни одной зацепки.
— За сестру просила, — ответила Млада спокойно. — А потом молилась. Чтобы здесь приняли.
Влада не поверила. Это было написано на ее лице. Но спросить снова не посмела — только скользнула взглядом по мокрым глазам, по сжатым кулакам и процедила:
— Долго же ты молилась. Смотри, волчица, боги слышат не только слова. Они слышат и мысли… Навредишь клану — и я его вырву сердце из твоей груди!
Млада не ответила. Прошла мимо, спиной чувствуя ее взгляд, и вернулась к очагу.
Женщины не спрашивали, где она была. Только старуха, та самая, с узловатыми пальцами, подвинулась, освобождая место рядом с собой. Сухонькая ладонь на мгновенье легла поверх ее руки — легче пера, но теплее любого огня.
Млада молча села, и стараясь не заплакать, сжала крепче зубы. Она посмотрела на пламя, пытаясь успокоиться.
И тут дверь снова распахнулась, и тяжелая рука легла ей на плечо.
Глава 5
Глава 5
Млада вздрогнула и обернулась.
Молоденький паренек стоял над ней — запыхавшийся, с перекошенным от тревоги лицом. Его меховая безрукавка была расстегнута, на лбу выступила испарина, несмотря на лютый холод за стенами.
— Сын вождя ранен, — выдохнул он, хватая ее за запястье. — Медведь полоснул по плечу глубоко. Кровь не останавливается.
Млада не стала спрашивать, почему он пришел к ней. Не стала спрашивать, почему зовут волчицу, которую еще утром сторонились, шепчась за спиной.
Она просто вскочила и схватила свой мешок — тот самый, что всегда держала под рукой — с кореньями, иглами, засушенными травами и берестяными свертками. И побежала за пареньком, не чуя ног, проваливаясь в сугробы по колено.
Чум шамана стоял на отшибе, у подножия священной лиственницы. Обычно из его дымохода вился дымок — старик почти никогда не гасил огонь. Сегодня дыма было много, но он стелился низко, тяжело, будто сам воздух не хотел подниматься.
Млада шагнула через порог — и замерла.
Внутри было темно и душно. Горели жировые светильники, отбрасывая на стены пляшущие, безумные тени. Пахло дымом, кровью и чем-то сладковато-приторным, от чего ее саму замутило.
Мирослав лежал на шкурах у очага — бледный, с закатившимися глазами. Вся левая сторона его меховой рубахи пропиталась кровью — черной и густой.






