ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Млада — травница из клана Волков. Её отдают врагам, чтобы заключить мир. Мирослав — младший сын вождя Медведей. Он ненавидит волчицу, которую ему навязали. Их вынужденный брак становится полем битвы.... Сердце вьюги Ольга Баринова Млада — травница из клана Волков. Её отдают врагам, чтобы заключить мир. Мирослав — младший сын вождя Медведей. Он ненавидит волчицу, которую ему навязали. Их вынужденный брак становится полем битвы. Ложь, тайны, предательство и любовь, которая рождается из ненависти. Вместе им предстоит пройти через испытания, объединить враждующие кланы и остановить того, кто хочет разрушить всё. «Сердце вьюги» — роман о любви, которая изменит судьбу Севера. Пролог Пролог Тихо падал снег, укрывая стынущую землю белым покрывалом. В этой первозданной тишине дышала древняя магия — словно сам мир затаил дыхание, в предчувствии неотвратимой беды. Свинцовый купол неба нависал над Серебряной рекой, и редкие лучи солнца, пробиваясь сквозь тучи, окрашивали сугробы в мертвенный цвет. Здесь, на берегу промерзшей реки, разделявшей земли двух враждующих кланов, лес отступал. Сквозь глубокий наст пробивались лишь уродливые, искривленные сучья каменной березы, намертво вцепившиеся в обрывистый склон. Кровная вражда между кланами Волков и Медведей тянулась уже три поколения. Говорят, первый волк убил первого медведя из-за женщины. Кто теперь разберет… С тех пор Серебряная река каждую весну краснела от талой воды, смешанной с кровью… Но таволга, способная унять огненную лихорадку

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Млада не отвечала.

Третий стежок — наискосок, закрывая самую глубокую рваную рану. Четвертый — поперек, укрепляя края. Пятый.

Она больше не считала. Просто шила — быстро, аккуратно, с тем спокойствием, которое дается годами практики и тысячами бессонных ночей у постелей раненых.

Кровь больше не хлестала. Она сочилась медленно, тягуче, впитываясь в повязку, которую Млада наложила сверху — из чистой бересты и толченого подорожника.

— Теперь отвар, — сказала она, выпрямляясь и вытирая лоб тыльной стороной ладони. — Кора ивы и багульник.

Шаман кивнул и вышел, шаркая ногами. Воины, отпустив Мирослава, отступили к стене, тяжело дыша, будто это они сами перенесли операцию.

Млада сидела на коленях, сжимая в руках окровавленную иглу. Пальцы дрожали — мелко, нервно, — хотя сама она была спокойна, как замерзшее озеро.

— Откуда ты так умеешь?

Голос был хриплым, едва слышным — его обладатель говорил сквозь боль и ту самую тьму, из которой он только что выбрался.

Млада подняла глаза.

Мирослав смотрел на нее.

Бледный, с капельками пота на лбу, с обкусанными от боли губами, с глазами, которые все еще были мутными от потери крови и усталости.

— Мать учила, — ответила Млада, и промокнула ему лоб влажным лоскутом. — Она была лучшей травницей в клане Волков.

Мирослав помолчал. Его взгляд скользнул по ее окровавленным рукам и бледному, усталому лицу.

— И что, — спросил он, — помогло ей?

Слова повисли в воздухе. Острые, как лезвие ножа.

Млада замерла.

Перед глазами встало измученное лицо матери с провалившимися щеками и потрескавшимися губами. Запах лихорадки — сладковатый, приторный, такой же, как у гниющей раны, — который не выветривался из чума неделями. Она вспомнила свои руки, дрожащие, когда она поила мать отваром из таволги, которая досталась ей у Серебряной реки такой страшной ценой. Ценой, которая до сих пор лежала тяжелым камнем на сердце.

— Нет, — сказала она тихо, и в этом тихом «нет» было больше боли, чем в любом крике. — Не помогло.

Мирослав молча смотрел на нее — на ее опущенные плечи, на окровавленные пальцы, сжимающие иглу, на прядь русых волос, выбившуюся из косы. Смотрел долго — так долго, что Млада почувствовала тяжесть этого взгляда, даже не поднимая глаз.

— Ты плачешь, — сказал он вдруг.

Млада провела рукой по щеке. Слеза. Одна. Теплая, соленая, почти горячая среди ледяной кожи.

— Соринка попала, — ответила она и тяжело вздохнула.

За стенами снова завыла вьюга.

Мирослав медленно отвернулся к стене — осторожно, чтобы не потревожить свежие швы. Длинные русые волосы рассыпались по шкурам, смешиваясь с мехом. Рука, та, что была здоровой, легла поверх повязки, придерживая ее. Дыхание стало ровнее — боль отступила, уступив место изнеможению.