Млада не отвечала.
Третий стежок — наискосок, закрывая самую глубокую рваную рану. Четвертый — поперек, укрепляя края. Пятый.
Она больше не считала. Просто шила — быстро, аккуратно, с тем спокойствием, которое дается годами практики и тысячами бессонных ночей у постелей раненых.
Кровь больше не хлестала. Она сочилась медленно, тягуче, впитываясь в повязку, которую Млада наложила сверху — из чистой бересты и толченого подорожника.
— Теперь отвар, — сказала она, выпрямляясь и вытирая лоб тыльной стороной ладони. — Кора ивы и багульник.
Шаман кивнул и вышел, шаркая ногами. Воины, отпустив Мирослава, отступили к стене, тяжело дыша, будто это они сами перенесли операцию.
Млада сидела на коленях, сжимая в руках окровавленную иглу. Пальцы дрожали — мелко, нервно, — хотя сама она была спокойна, как замерзшее озеро.
— Откуда ты так умеешь?
Голос был хриплым, едва слышным — его обладатель говорил сквозь боль и ту самую тьму, из которой он только что выбрался.
Млада подняла глаза.
Мирослав смотрел на нее.
Бледный, с капельками пота на лбу, с обкусанными от боли губами, с глазами, которые все еще были мутными от потери крови и усталости.
— Мать учила, — ответила Млада, и промокнула ему лоб влажным лоскутом. — Она была лучшей травницей в клане Волков.
Мирослав помолчал. Его взгляд скользнул по ее окровавленным рукам и бледному, усталому лицу.
— И что, — спросил он, — помогло ей?
Слова повисли в воздухе. Острые, как лезвие ножа.
Млада замерла.
Перед глазами встало измученное лицо матери с провалившимися щеками и потрескавшимися губами. Запах лихорадки — сладковатый, приторный, такой же, как у гниющей раны, — который не выветривался из чума неделями. Она вспомнила свои руки, дрожащие, когда она поила мать отваром из таволги, которая досталась ей у Серебряной реки такой страшной ценой. Ценой, которая до сих пор лежала тяжелым камнем на сердце.
— Нет, — сказала она тихо, и в этом тихом «нет» было больше боли, чем в любом крике. — Не помогло.
Мирослав молча смотрел на нее — на ее опущенные плечи, на окровавленные пальцы, сжимающие иглу, на прядь русых волос, выбившуюся из косы. Смотрел долго — так долго, что Млада почувствовала тяжесть этого взгляда, даже не поднимая глаз.
— Ты плачешь, — сказал он вдруг.
Млада провела рукой по щеке. Слеза. Одна. Теплая, соленая, почти горячая среди ледяной кожи.
— Соринка попала, — ответила она и тяжело вздохнула.
За стенами снова завыла вьюга.
Мирослав медленно отвернулся к стене — осторожно, чтобы не потревожить свежие швы. Длинные русые волосы рассыпались по шкурам, смешиваясь с мехом. Рука, та, что была здоровой, легла поверх повязки, придерживая ее. Дыхание стало ровнее — боль отступила, уступив место изнеможению.






