Рубаху уже разрезали, обнажив плечо, и Млада сразу увидела: рана страшная.
Три глубоких пореза — когти прошлись по живому, задели мышцу, разодрали кожу в клочья. Кровь заливала шкуры, смешиваясь с дымом и потом, и в воздухе пахло железом и смертью.
Рядом суетился старый шаман. Он прижимал к ране какую-то тряпицу, пропитанную сомнительным зельем, шептал заклинания, но Млада сразу поняла: не помогает. Потому что заклинания не останавливают кровь, а тряпицы не вытягивают яд из глубоких рваных ран.
— Дайте мне, — сказала она, опускаясь на колени рядом с Мирославом.
Шаман хотел возразить — его губы уже разомкнулись для гневной отповеди, в глазах сверкнула обида. Но Млада не смотрела на него. Она смотрела только на рану.
— Держите его крепко, — бросила она воинам, которые стояли у входа, переминаясь с ноги на ногу. — Чтобы не дергался.
Они не сдвинулись с места.
Млада подняла голову. Посмотрела на них — на суровые, обветренные лица, на руки, сжимающие топоры, на глаза, полные недоверия и страха.
— Если он дернется, я не смогу зашить рану ровно, — воскликнула она. — Он истечет кровью прямо здесь… Ну что, так и будете стоять и смотреть?
Этого оказалось достаточно.
Двое воинов — те, что принесли носилки, и еще один, подоспевший на крики, — навалились на Мирослава, прижимая его плечи и ноги к шкурам. Мирослав глухо застонал, но не очнулся.
Млада выдохнула и принялась за работу.
Руки двигались сами. Сначала промыть, потом остановить кровь.
Млада достала иглу — изогнутую, костяную, которую мать когда-то вырезала для нее из оленьего рога много лет назад. Игла была тонкой, острой, с маленьким отверстием для нити. Пальцы помнили ее вес, ее форму, ее холод.
Потом — нить. Сухая жила, вымоченная в отваре коры ивы. Млада продернула нить в иглу, завязала узелок — ровный, крепкий, такой, какой не развяжется даже под натиском дергающегося тела.
— Света дайте, — сказала она, не поднимая головы.
Шаман, опомнившись, поднес жировую лампу ближе. Масло чадило, копоть оседала на пальцах, но света было достаточно.
Млада склонилась над раной.
Первый стежок — глубоко, в самую мякоть, туда, где кровь лилась сильнее всего. Игла вошла в кожу с тихим, влажным звуком. Мирослав зарычал — не застонал, а именно зарычал, по-звериному, низко и страшно, — и рванулся.
— Держите! — крикнула Млада, не отрываясь от раны.
Воины навалились сильнее. Кто-то — кажется, тот, что прибежал за ней, — лег на ноги Мирослава всем телом, прижимая к шкурам.
Второй стежок — ровнее, в край раны, сводя края разорванной кожи вместе. Млада работала быстро, почти не глядя. Мать заставляла ее тренироваться на оленьих шкурах — десятки, сотни швов, пока нить не перестала путаться, а рука — дрожать.
— Хорошо, — шептал шаман за спиной. — Кровь больше не сочится. Очень хорошо.






