ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Млада — травница из клана Волков. Её отдают врагам, чтобы заключить мир. Мирослав — младший сын вождя Медведей. Он ненавидит волчицу, которую ему навязали. Их вынужденный брак становится полем битвы.... Сердце вьюги Ольга Баринова Млада — травница из клана Волков. Её отдают врагам, чтобы заключить мир. Мирослав — младший сын вождя Медведей. Он ненавидит волчицу, которую ему навязали. Их вынужденный брак становится полем битвы. Ложь, тайны, предательство и любовь, которая рождается из ненависти. Вместе им предстоит пройти через испытания, объединить враждующие кланы и остановить того, кто хочет разрушить всё. «Сердце вьюги» — роман о любви, которая изменит судьбу Севера. Пролог Пролог Тихо падал снег, укрывая стынущую землю белым покрывалом. В этой первозданной тишине дышала древняя магия — словно сам мир затаил дыхание, в предчувствии неотвратимой беды. Свинцовый купол неба нависал над Серебряной рекой, и редкие лучи солнца, пробиваясь сквозь тучи, окрашивали сугробы в мертвенный цвет. Здесь, на берегу промерзшей реки, разделявшей земли двух враждующих кланов, лес отступал. Сквозь глубокий наст пробивались лишь уродливые, искривленные сучья каменной березы, намертво вцепившиеся в обрывистый склон. Кровная вражда между кланами Волков и Медведей тянулась уже три поколения. Говорят, первый волк убил первого медведя из-за женщины. Кто теперь разберет… С тех пор Серебряная река каждую весну краснела от талой воды, смешанной с кровью… Но таволга, способная унять огненную лихорадку

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Рубаху уже разрезали, обнажив плечо, и Млада сразу увидела: рана страшная.

Три глубоких пореза — когти прошлись по живому, задели мышцу, разодрали кожу в клочья. Кровь заливала шкуры, смешиваясь с дымом и потом, и в воздухе пахло железом и смертью.

Рядом суетился старый шаман. Он прижимал к ране какую-то тряпицу, пропитанную сомнительным зельем, шептал заклинания, но Млада сразу поняла: не помогает. Потому что заклинания не останавливают кровь, а тряпицы не вытягивают яд из глубоких рваных ран.

— Дайте мне, — сказала она, опускаясь на колени рядом с Мирославом.

Шаман хотел возразить — его губы уже разомкнулись для гневной отповеди, в глазах сверкнула обида. Но Млада не смотрела на него. Она смотрела только на рану.

— Держите его крепко, — бросила она воинам, которые стояли у входа, переминаясь с ноги на ногу. — Чтобы не дергался.

Они не сдвинулись с места.

Млада подняла голову. Посмотрела на них — на суровые, обветренные лица, на руки, сжимающие топоры, на глаза, полные недоверия и страха.

— Если он дернется, я не смогу зашить рану ровно, — воскликнула она. — Он истечет кровью прямо здесь… Ну что, так и будете стоять и смотреть?

Этого оказалось достаточно.

Двое воинов — те, что принесли носилки, и еще один, подоспевший на крики, — навалились на Мирослава, прижимая его плечи и ноги к шкурам. Мирослав глухо застонал, но не очнулся.

Млада выдохнула и принялась за работу.

Руки двигались сами. Сначала промыть, потом остановить кровь.

Млада достала иглу — изогнутую, костяную, которую мать когда-то вырезала для нее из оленьего рога много лет назад. Игла была тонкой, острой, с маленьким отверстием для нити. Пальцы помнили ее вес, ее форму, ее холод.

Потом — нить. Сухая жила, вымоченная в отваре коры ивы. Млада продернула нить в иглу, завязала узелок — ровный, крепкий, такой, какой не развяжется даже под натиском дергающегося тела.

— Света дайте, — сказала она, не поднимая головы.

Шаман, опомнившись, поднес жировую лампу ближе. Масло чадило, копоть оседала на пальцах, но света было достаточно.

Млада склонилась над раной.

Первый стежок — глубоко, в самую мякоть, туда, где кровь лилась сильнее всего. Игла вошла в кожу с тихим, влажным звуком. Мирослав зарычал — не застонал, а именно зарычал, по-звериному, низко и страшно, — и рванулся.

— Держите! — крикнула Млада, не отрываясь от раны.

Воины навалились сильнее. Кто-то — кажется, тот, что прибежал за ней, — лег на ноги Мирослава всем телом, прижимая к шкурам.

Второй стежок — ровнее, в край раны, сводя края разорванной кожи вместе. Млада работала быстро, почти не глядя. Мать заставляла ее тренироваться на оленьих шкурах — десятки, сотни швов, пока нить не перестала путаться, а рука — дрожать.

— Хорошо, — шептал шаман за спиной. — Кровь больше не сочится. Очень хорошо.