Каждое – по делу, точное, и ни одно не потрачено на то, чтобы произвести впечатление, понравиться, выиграть переговоры.
Он не ведёт переговоры. Он – говорит.
В деревне – вечер. Бабка Нюра топила баню, и я сидела на крыльце, ждала.
– Нюра, а этот Тихон – он кто? Настоятелю – родственник?
Нюра поправила платок. Маленькая, сухая, с руками, из которых торчали вены, как корни из земли.
– Тихон-то? Подкидыш. Мать его принесла трёхлетку к скиту и оставила. С запиской. Отец Иоанн и вырастил. Тридцать лет мальцу, а он – вроде дитя до сих пор. Мира не знает.
– Совсем не знает?
– Год в Москве пожил. Вернулся – тише стал. Хотя куда тише-то, он и так молчун, рта не раскроет, пока не попросишь. А попросишь – такое скажет, что потом неделю думаешь.
– Типа «оценивать землю – как оценивать воздух»?
Нюра хмыкнула.
– Типа того. Ему бы в университет – ум-то есть. А он – с топором. Крышу мне каждую весну латает. Бесплатно. Я ему: «Тихон, возьми хоть за работу». А он: «Благодарю, не надо. Работа – не за деньги. Работа – за работу». Поди разбери.
– За работу, – повторила я. В моём мире работа – за деньги. Только за деньги. И чем больше денег – тем лучше работа. Логика, которую никто не оспаривает. Кроме человека, который латает чужие крыши и отказывается от оплаты.
Баня. Деревянный сруб, низкий, тёмный, с горячим деревом, берёзовым листом. Пар – густой, тяжёлый, заполнявший пространство, как молоко заполняет стакан. Я сидела на полке – мокрая, с распущенными волосами, которые от пара прилипли к плечам, – и думала: что я здесь делаю? У меня – агентство, квартира, йога по четвергам, маникюр по субботам. У меня – жизнь, выстроенная по линейке, как разметка на парковке.
А я сижу голая в деревянном срубе, от меня идёт берёзовый дух, и я не чувствую потребности проверить телефон.
Это – ненормально.
Это – подозрительно.
Это… хорошо. Без причины, без результата, без графы «итого» в таблице. Хорошо – и всё. Как давно не было. «Хорошо» в моей жизни всегда шло с оговоркой: хорошо, пока платят; хорошо, пока не уйдёт; хорошо, пока контракт действует. Здесь – баня, пар, тишина. И хорошо – без «пока».
Вышла. Закуталась в полотенце – Нюрино, жёсткое, с вышитым петухом на углу. Волосы – мокрые, без укладки. Лицо – без макияжа, красное от пара. Ногти – три сломались за эти дни, и я перестала переживать на второй, здесь некому показывать маникюр, и это – маленькое стыдное освобождение.
Звёзды. В Москве звёзд нет – есть засветка, рекламные щиты, фонари. Небо – оранжевое, низкое, как потолок в дешёвой квартире. Здесь – чёрное, и звёзд столько, что от них тесно, как в метро, только наоборот: не давят, а расширяют. Я сидела на крыльце и чувствовала, как что-то внутри – там, где контроль, расписание, план на завтра – отпускает. Медленно.






