Всё, что нужно для оценки, – и всё, что я обычно делаю за полдня, с машиной, с оборудованием, с кадастровой картой на экране.
Здесь – я одна. С блокнотом. С карандашом. С человеком, который не знает слова «кадастр» и не притворяется, что знает.
Он молчал. Шёл впереди и молчал, и его молчание – не пустое, не враждебное. Полное. Наполненное. Ему хватало тишины, ему не нужно было заполнять пространство между нами словами, шутками, вопросами – тем мусором, которым я забиваю каждую паузу, потому что пауза – это тишина, а тишина – это я наедине с собой, а я наедине с собой – территория, куда стараюсь не заходить.
И вот – я шла за ним по лесу, и тишина стояла, и я не заполняла её. Впервые за долгое время. Шла и слушала: птицы, ветер в верхушках, хруст веток под его ногами – мягкий, почти беззвучный, – хруст под моими кроссовками – громкий, неловкий, городской. Два звука. Два мира. Рядом.
– Здесь – ручей. Граница с севера.
Он остановился, и я чуть не врезалась ему в спину. Не рассчитала дистанцию.
– Пересыхает летом?
– В августе мелеет. Не пересыхает. Родники питают – три, вон оттуда, из-под холма.
Он указал рукой – длинные пальцы, тёмные от загара, мозоли на ладони. Руки человека, который тридцать лет работал руками, и они стали инструментом, точным, как хирургический набор, только вместо скальпелей – топор, лопата, молоток.
Я записала: «Ручей, сев. граница, родниковое питание, 3 ист., не пересыхает». Цифры, факты, сухой язык оценщика. Мой язык. Тот, на котором я думаю с двадцати четырёх лет, когда впервые вошла в чужую квартиру и мысленно разложила её на квадратные метры, состояние стен, вид из окна, срок экспозиции.
– А глубина? Метр, полтора?
– Сейчас – по колено. Весной – по пояс. Течение быстрое, дно – каменистое, песок только у излучины.
– Рыба есть?
Он обернулся. Впервые за час – обернулся, и на его лице – что-то похожее на удивление.
– Рыба – есть. Но зачем тебе?
– В оценке указывается: наличие водных ресурсов, биоразнообразие, рекреационный потенциал. Рыба – это рекреационный потенциал.
– Рыба – это рыба. Форель и хариус. Ловим на удочку, когда настоятель разрешает. По пятницам – нельзя.
– Форель и хариус – это ещё и экологическая чистота воды. Они не живут в загрязнённых источниках.
– Они не живут, где люди мешают. – Он помолчал. – Рыба уходит первой. Потом – птицы. Потом – тишина. Когда тишина уходит – место мертво.
Я перестала писать. Карандаш завис над блокнотом. Он стоял на берегу ручья, и вода бежала у его ног, прозрачная, быстрая, с тем бормотанием, которое камни издают, когда по ним проходит течение, – и он говорил о рыбе так, как я говорю о кадастровой стоимости: со знанием дела, но – другого дела. Совсем другого.
Он присел у ручья. Зачерпнул воду ладонью, поднёс ко рту. Просто – присел, зачерпнул, выпил.






