ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Я Тихон. Чем помочь? У меня всегда есть что ответить, это профессиональное, за девять лет ни одна пауза в переговорах не длилась дольше секунды. Но его слова весили каждое отмерено, лишних нет. Делово... Обет Анна Грей Я Тихон. Чем помочь? У меня всегда есть что ответить, это профессиональное, за девять лет ни одна пауза в переговорах не длилась дольше секунды. Но его слова весили каждое отмерено, лишних нет. Деловой режим. Включить. Вера Рыжова, агентство недвижимости. Мне нужно обсудить вопрос земельного участка на границе вашей территории. Он выдержал паузу. Земля не продаётся. Я не покупаю. Я оцениваю. Оценивать землю как оценивать воздух. Она просто есть. В моей голове, натренированной девятью годами переговоров, не нашлось шаблона. Это философия или юридическая позиция? Что-то изменилось в его лице не мимика, глубже. Это правда. Он развернулся, вытащил топор, подобрал одежду с земли и ушёл к строениям. Не попрощался. Связь поймалась у магазина. Борис Львович, добралась. Скит на месте, настоятель уехал. Без него не посмотреть документы. Рыжова, я плачу не за экскурсии. Неделя. Не день больше. ПРОЛОГ Анна Грей Обет ПРОЛОГ. Навигатор сдох двадцать минут назад – экран мигнул, показал серую полосу вместо дороги и погас, будто обиделся на то, что я свернула с трассы на эту колею, которую кто-то по недоразумению назвал дорогой. Арендованный кроссовер подпрыгивал на корнях, и я вцепилась в руль обеими ладонями – одной не удержишь. Свой «Мерседес» я оставила в Москве. Разумное р

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Между нами, между двумя мирами, которые не знали, как соединиться. Его мир – дерево, камень, хлеб. Мой – цифры, сделки, контракты. Пересечение – одна точка. Мы.

– Тихон.

– Да.

– Ты на стройку – вернёшься?

Он долго молчал. Долго – для него, который обычно отвечает на второй вдох.

– Отпуск – кончился. Неделю назад. Я – не вернулся. Позвонил бригадиру. Сказал – не приду. Он не удивился. На стройке люди – уходят часто.

– Ты уволился?

– Ушёл.

– Из-за скита? Из-за крыши и забора?

– Из-за тебя.

Просто. Как факт. Как «земля не продаётся», как «ты яркая». Он уволился – из-за меня. Без предупреждения, без обсуждения, без того «а что ты думаешь?», которое нормальные люди спрашивают, прежде чем менять жизнь. Он – не спрашивал. Он – решил. Как решает, куда бить топором: молча, точно, необратимо.

– Тихон, ты…

– Да.

– Ты не дослушал.

– Я знаю, что ты скажешь. «Это – безрассудно. Ты – без работы. Без денег. Без плана.» Я знаю. Всё – правда. Но я – здесь. Рядом с тобой. И если выбирать между работой и – здесь, я выбираю здесь.

Я встала с дивана. Прошла два метра. Села рядом с ним на пол. Плечо к плечу. Как у костра. Как под дубом.

– Ты – невозможный.

– Не знаю это слово.

– Невозможный – это когда не должно быть, но – есть. Когда по всем правилам – не работает, но – работает. Когда все таблицы говорят «нет», а ты говоришь «да».

– Тогда – да.

Он повернул голову. И в его глазах – то, что было у костра, когда наши пальцы переплелись. Только – ближе. И ярче. Тепло, которое поднималось изнутри и не просило разрешения.

Я встала. Протянула руку.

– Поднимись.

Он взял. Поднялся. Стоял передо мной – на моём ламинате, в холщовом, с волосами до плеч. И я видела: он не знает, что будет дальше. Не знает – и не боится. Он никогда не боялся неизвестного. Боялся – известного: своей ярости, зверя, хруста чужой кости. Неизвестное – это лес, а лес – его дом.

– Иди за мной.

И он пошёл.

ГЛАВА 9

ГЛАВА 9.

Лестница. Ступеньки – деревянные, узкие, ведут на антресоль. Я ступил – и дерево скрипнуло под ногой, знакомый звук, как в ските, как в келье, где половицы знают мой вес и жалуются каждое утро. Скрип – и тишина. Скрип – и её дыхание внизу, за спиной, быстрое, неровное. Обычно она дышит – контролируемо, как человек, который всё контролирует. Сейчас – не контролирует.

Я тоже.

Кровать – белая, широкая, низкая. Простыня – гладкая. Она поднялась следом. Встала напротив – в полуметре, в том пространстве, где заканчивается «рядом» и начинается «вплотную». Свет от окна – ночной, московский, оранжевый – падал на её лицо, и я видел: веснушки. Те, которых не было в первый день, которые проступили от солнца, мелкие, по носу и скулам, как крошки хлеба на столе после завтрака.

Она подняла руку. Положила ладонь мне на грудь – плашмя, там, где рёбра. И я чувствовал: она чувствует.