Между нами, между двумя мирами, которые не знали, как соединиться. Его мир – дерево, камень, хлеб. Мой – цифры, сделки, контракты. Пересечение – одна точка. Мы.
– Тихон.
– Да.
– Ты на стройку – вернёшься?
Он долго молчал. Долго – для него, который обычно отвечает на второй вдох.
– Отпуск – кончился. Неделю назад. Я – не вернулся. Позвонил бригадиру. Сказал – не приду. Он не удивился. На стройке люди – уходят часто.
– Ты уволился?
– Ушёл.
– Из-за скита? Из-за крыши и забора?
– Из-за тебя.
Просто. Как факт. Как «земля не продаётся», как «ты яркая». Он уволился – из-за меня. Без предупреждения, без обсуждения, без того «а что ты думаешь?», которое нормальные люди спрашивают, прежде чем менять жизнь. Он – не спрашивал. Он – решил. Как решает, куда бить топором: молча, точно, необратимо.
– Тихон, ты…
– Да.
– Ты не дослушал.
– Я знаю, что ты скажешь. «Это – безрассудно. Ты – без работы. Без денег. Без плана.» Я знаю. Всё – правда. Но я – здесь. Рядом с тобой. И если выбирать между работой и – здесь, я выбираю здесь.
Я встала с дивана. Прошла два метра. Села рядом с ним на пол. Плечо к плечу. Как у костра. Как под дубом.
– Ты – невозможный.
– Не знаю это слово.
– Невозможный – это когда не должно быть, но – есть. Когда по всем правилам – не работает, но – работает. Когда все таблицы говорят «нет», а ты говоришь «да».
– Тогда – да.
Он повернул голову. И в его глазах – то, что было у костра, когда наши пальцы переплелись. Только – ближе. И ярче. Тепло, которое поднималось изнутри и не просило разрешения.
Я встала. Протянула руку.
– Поднимись.
Он взял. Поднялся. Стоял передо мной – на моём ламинате, в холщовом, с волосами до плеч. И я видела: он не знает, что будет дальше. Не знает – и не боится. Он никогда не боялся неизвестного. Боялся – известного: своей ярости, зверя, хруста чужой кости. Неизвестное – это лес, а лес – его дом.
– Иди за мной.
И он пошёл.
ГЛАВА 9
ГЛАВА 9.
Лестница. Ступеньки – деревянные, узкие, ведут на антресоль. Я ступил – и дерево скрипнуло под ногой, знакомый звук, как в ските, как в келье, где половицы знают мой вес и жалуются каждое утро. Скрип – и тишина. Скрип – и её дыхание внизу, за спиной, быстрое, неровное. Обычно она дышит – контролируемо, как человек, который всё контролирует. Сейчас – не контролирует.
Я тоже.
Кровать – белая, широкая, низкая. Простыня – гладкая. Она поднялась следом. Встала напротив – в полуметре, в том пространстве, где заканчивается «рядом» и начинается «вплотную». Свет от окна – ночной, московский, оранжевый – падал на её лицо, и я видел: веснушки. Те, которых не было в первый день, которые проступили от солнца, мелкие, по носу и скулам, как крошки хлеба на столе после завтрака.
Она подняла руку. Положила ладонь мне на грудь – плашмя, там, где рёбра. И я чувствовал: она чувствует.






