Как ходил по лесу – вперёд, в неизвестное.
Эскалатор – он встал, лента поехала вниз.
– Земля едет.
Не вопрос. Наблюдение. Три слова, и описание точнее моего.
– Держись за поручень.
– Зачем? Земля – ровная. Только – движется.
– Тихон, это – эскалатор. Если не держаться…
– Я тридцать лет ходил по корням. Корни – кривые и не предупреждают. А это – ровное и предупреждает. Проще.
Вагон. Давка. Час пик – девять утра, вторник. Люди – плотно, тело к телу. Он – среди них, на голову выше, с волосами до плеч, с лицом, которое не вписывалось в вагон, как дуб не вписывается в горшок. Я – прижата к его боку толпой, и чувствовала: его тело – напряжено, каждая мышца. Но дыхание – ровное, контролируемое. Он не боялся. Он – держал. Как держал топор.
– Как ты – каждый день? – тихо, мне в волосы, потому что мы – вплотную, и его голос – у моего виска.
– Привыкла.
– Привыкнуть – не значит нравится.
Точно.
Моя студия. Арбат. Он вошёл – снял ботинки у двери (привычка – в ските обувь снимают на входе). Прошёл в центр. Остановился. Осмотрел – медленно, как осматривает новую поляну.
– Пусто.
Одно слово. И я увидела студию его глазами: белые стены – ничего на них. Кровать – без покрывала. Стол – стекло, хром, ни бумаги. Вешалка – одежда по цветам. Коврик. Кофемашина. Больше – ничего.
– Красиво. Но – пусто. Как келья. Только – без бога.
Я хотела возразить. Открыла рот – объяснить, что минимализм это стиль, что пустота – выбор, что порядок – контроль… И закрыла рот. Он – прав. Студия – это келья. Моя. Только вместо молитвы – работа, вместо свечи – лампа, вместо Достоевского – таблица.
– А у тебя дома – что? – он прошёл к окну. Сел на пол – привычно, по-турецки. – Что на стенах?
– Ничего.
– Ничего?
– Я не вешаю. Фотографии – в телефоне. Картины – не покупаю. Зеркало – в ванной. Всё.
– А в ските – иконы. И деревянный крест, который вырезал сам. И книги – стопкой, на полу, корешками к стене.
– Ты сравниваешь мою квартиру с кельей?
– Ты – уже сравнила. Когда я сказал «пусто» – ты не возразила. Значит – согласна.
Я села рядом с ним. На пол. На свой ламинат, который стоил – не важно, сколько стоил.
– Тихон, ты выиграл. Пусто. Сдаюсь.
– Я не играю.
– Знаю. Поэтому и выигрываешь.
Магазин. Я повела его за одеждой – не от щедрости, от необходимости: он приехал в холщовом, и в Москве на него смотрели. Ему – всё равно. Мне – не всё равно. Не за себя – за него.
Магазин – многоэтажный, с музыкой из динамиков, с продавцами в чёрном. Он остановился у входа – как в лесу перед незнакомым местом: оценил, просканировал (выходы, людей, пространство – автоматически, я замечала и раньше, он всегда знает, где дверь).
– Тихон, тебе нужны – джинсы, свитер, ботинки. Простое, без…
– Зачем?
– Затем, что на тебя – смотрят.
– И?
– И… – я осеклась. – И мне это… неудобно.






