Она – на моём плече, и её волосы – мокрые от пота – лежали на моей коже, и я чувствовал каждый волосок, как чувствуешь дождь – по одной капле.
Моё сердце – гремело. Колокол звонит, когда случается важное. Мой – звонил.
– Отец Иоанн сказал: огонь можно сжечь или согреть.
Мой голос – тихий, хриплый. Не мой – другой, новый. Голос нового человека, которым я стал – на этой белой простыне, в городе, который не мой, но в котором – она.
– И что ты выбрал?
Я повернул голову. На неё – на лицо, мокрое, без макияжа, с веснушками, с ямочкой, с глазами – карими, тёмными.
– Согреть. Тебя. Себя. Обоих.
Она не ответила. Закрыла глаза. Прижалась щекой к моему плечу. И ресницы – рыжие, мокрые – лежали на моей коже, как листья на воде. Тихо. Неподвижно.
Утро.
Я стоял на кухне. На полу – не в ботинках, ламинат – холодный под ногами, непривычный после деревянных досок. Варил кашу – овсяную, на воде, единственное, что умею на её плите. Газовая, с кнопками, непонятная – я искал огонь десять минут, пока не нашёл кнопку, и пламя – синее, ровное, не как дровяное, но – грело, и каша варилась, и от неё шёл пар, и это – простое, знакомое, моё.
За стеной – тихо. Потом – шорох. Скрип лестницы. Шаги. Она появилась – в футболке (моей, холщовой, которая на ней – огромная, до колен, рукава до локтей), с мятыми волосами, с отпечатком подушки на щеке. Остановилась в дверном проёме. На меня. На кашу. На пар.
– Ты – варишь кашу.
– Да.
– На моей кухне.
– Да.
– В шесть утра.
– Привычка. В ските – в пять. Я опаздываю.
Она прислонилась к дверному косяку. Скрестила руки. И в её лице – то, что я видел вчера, когда она отпустила контроль, и под контролем – оказалась она: настоящая, без брони, без прищура. Только – мягче. Утреннее. Как хлеб, который ещё не остыл.
– Тихон.
– Да.
– У меня на кухне – мужчина. Который вчера… который… – Она замолчала. Подбирала слова. Первый раз – подбирала, а не выстреливала. – Который впервые. И который варит мне кашу в шесть утра. Как мне – реагировать?
– Не знаю. У меня нет опыта – быть мужчиной на чужой кухне.
– А у меня – есть. Два мужа. Ни один не варил кашу. Ни один не вставал в шесть. Ни один не стоял – босой, в моей кухне, и не пах – деревом и дымом в середине Москвы.
– Я не пахну деревом. Я пахну – твоим мылом. Мылся – утром, в твоей ванной. Вода – горячая. Из крана. У нас – из ручья. Холодная.
– Тебе – какая лучше?
– Холодная. Но – твоё мыло. Оно – другое. Не хозяйственное.
– Это – обычное мыло, Тихон. Из магазина. За сто рублей.
– Оно – пахнет тобой.
Она отвернулась. Быстро. И я видел: уголок рта – вверх, и ямочка – глубже, и она – прятала. Не от меня – от себя. Пряталась в привычку: ирония, контроль, «ну и что». Но ямочка – выдавала. Ямочка – не прячется.
Каша. Две миски.






