Как твой топор.
– Топор – я контролирую. Колёса – нет.
– Привыкнешь.
– Не хочу.
Я улыбнулась. В темноте, под простынёй, на нижней полке ночного поезда Москва—Кострома. Он – наверху, и между нами – полметра вертикали и один день, который изменил всё. Его руки на моей коже. Моё дыхание – в его шею. Каша – на полу. И слово, которое он выбрал из всех возможных: «Согреть».
Заснула. Проснулась – от тишины. Поезд стоял. За окном – лес. Станция – маленькая, деревянная, без вывески, с лавкой, на которой сидел кот. Тихон – уже не на полке. Стоял у окна – одетый, без обуви, и смотрел на лес с тем выражением, с каким смотрят на дом после долгого отсутствия: узнавание, облегчение, возвращение.
– Тихон, это – наша станция?
– Следующая. Через двадцать минут.
– Ты – обулся бы.
– Зачем? Выйду – и сразу сниму.
Логика. Его логика – прямая, как тропинка в лесу. Без поворотов, без объездов, без того «а что подумают люди», которым я жила тридцать четыре года.
Станция. Сошли. Платформа – деревянная, с трещинами, через которые – трава. Тихон – на платформу и сразу вниз, на землю, и его ноги – на траве, на камнях, на знакомой почве, и по его лицу – я видела: дома. Он – дома.
Деревня. Нюрин дом. Мой чемодан – в углу, где оставила. Лоскутное одеяло – на кровати. Нюра – на крыльце, с козой, которая жевала верёвку.
– Вернулась, девка? И его привезла? – Нюра на Тихона: он нёс мой рюкзак и свою сумку (холщовую, с которой уходил из скита год назад, – больше у него ничего). – Тихон, ты чего – босой? Июнь, не май, но камни-то – холодные.
– Ноги – тёплые, Нюра. Камни – тоже.
– Ну-ну. Голодные? Щи есть. И хлеб – Алексиев, правда, суховат…
– Мой – лучше, – Тихон, без улыбки, без хвастовства. Факт.
Нюра хмыкнула.
– Скромность – не про тебя, Тихон. Ладно, заходите. Щи – на плите.
Мы ели. Щи – горячие, густые, с капустой, с картошкой. И хлеб – Алексиев, суховатый, и я вспомнила его хлеб – мягкий, с мёдом, с коркой, от которой – пар, – и от этого воспоминания внутри – тепло. Не голод. Тепло.
Утром – тропинка. К скиту. Я шла первой – знала дорогу, каждый корень, каждый камень, – и поймала себя: я иду – первой. По его тропинке. По дороге, которую он знает с пяти лет, а я – три недели. И иду – уверенно. Ноги помнят.
На подходе к поляне – остановилась.
Трое. Оранжевые жилеты, каски, треноги с приборами. Геодезисты. Один расставлял треногу у межевого камня – того самого, с насечкой, который я фотографировала. Второй вбивал красные колышки – через каждые десять метров, ровной линией, от ручья к опушке. Третий – с планшетом, спутниковым, работающим.
Кречетов.
Мне не нужно было видеть его, чтобы понять. Оранжевые жилеты, красные колышки, спутниковый планшет – язык денег, которые пришли раньше закона. Кречетов не стал ждать. Не стал ждать суда, не стал ждать экспертизы.






