ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Я Тихон. Чем помочь? У меня всегда есть что ответить, это профессиональное, за девять лет ни одна пауза в переговорах не длилась дольше секунды. Но его слова весили каждое отмерено, лишних нет. Делово... Обет Анна Грей Я Тихон. Чем помочь? У меня всегда есть что ответить, это профессиональное, за девять лет ни одна пауза в переговорах не длилась дольше секунды. Но его слова весили каждое отмерено, лишних нет. Деловой режим. Включить. Вера Рыжова, агентство недвижимости. Мне нужно обсудить вопрос земельного участка на границе вашей территории. Он выдержал паузу. Земля не продаётся. Я не покупаю. Я оцениваю. Оценивать землю как оценивать воздух. Она просто есть. В моей голове, натренированной девятью годами переговоров, не нашлось шаблона. Это философия или юридическая позиция? Что-то изменилось в его лице не мимика, глубже. Это правда. Он развернулся, вытащил топор, подобрал одежду с земли и ушёл к строениям. Не попрощался. Связь поймалась у магазина. Борис Львович, добралась. Скит на месте, настоятель уехал. Без него не посмотреть документы. Рыжова, я плачу не за экскурсии. Неделя. Не день больше. ПРОЛОГ Анна Грей Обет ПРОЛОГ. Навигатор сдох двадцать минут назад – экран мигнул, показал серую полосу вместо дороги и погас, будто обиделся на то, что я свернула с трассы на эту колею, которую кто-то по недоразумению назвал дорогой. Арендованный кроссовер подпрыгивал на корнях, и я вцепилась в руль обеими ладонями – одной не удержишь. Свой «Мерседес» я оставила в Москве. Разумное р

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Как твой топор.

– Топор – я контролирую. Колёса – нет.

– Привыкнешь.

– Не хочу.

Я улыбнулась. В темноте, под простынёй, на нижней полке ночного поезда Москва—Кострома. Он – наверху, и между нами – полметра вертикали и один день, который изменил всё. Его руки на моей коже. Моё дыхание – в его шею. Каша – на полу. И слово, которое он выбрал из всех возможных: «Согреть».

Заснула. Проснулась – от тишины. Поезд стоял. За окном – лес. Станция – маленькая, деревянная, без вывески, с лавкой, на которой сидел кот. Тихон – уже не на полке. Стоял у окна – одетый, без обуви, и смотрел на лес с тем выражением, с каким смотрят на дом после долгого отсутствия: узнавание, облегчение, возвращение.

– Тихон, это – наша станция?

– Следующая. Через двадцать минут.

– Ты – обулся бы.

– Зачем? Выйду – и сразу сниму.

Логика. Его логика – прямая, как тропинка в лесу. Без поворотов, без объездов, без того «а что подумают люди», которым я жила тридцать четыре года.

Станция. Сошли. Платформа – деревянная, с трещинами, через которые – трава. Тихон – на платформу и сразу вниз, на землю, и его ноги – на траве, на камнях, на знакомой почве, и по его лицу – я видела: дома. Он – дома.

Деревня. Нюрин дом. Мой чемодан – в углу, где оставила. Лоскутное одеяло – на кровати. Нюра – на крыльце, с козой, которая жевала верёвку.

– Вернулась, девка? И его привезла? – Нюра на Тихона: он нёс мой рюкзак и свою сумку (холщовую, с которой уходил из скита год назад, – больше у него ничего). – Тихон, ты чего – босой? Июнь, не май, но камни-то – холодные.

– Ноги – тёплые, Нюра. Камни – тоже.

– Ну-ну. Голодные? Щи есть. И хлеб – Алексиев, правда, суховат…

– Мой – лучше, – Тихон, без улыбки, без хвастовства. Факт.

Нюра хмыкнула.

– Скромность – не про тебя, Тихон. Ладно, заходите. Щи – на плите.

Мы ели. Щи – горячие, густые, с капустой, с картошкой. И хлеб – Алексиев, суховатый, и я вспомнила его хлеб – мягкий, с мёдом, с коркой, от которой – пар, – и от этого воспоминания внутри – тепло. Не голод. Тепло.

Утром – тропинка. К скиту. Я шла первой – знала дорогу, каждый корень, каждый камень, – и поймала себя: я иду – первой. По его тропинке. По дороге, которую он знает с пяти лет, а я – три недели. И иду – уверенно. Ноги помнят.

На подходе к поляне – остановилась.

Трое. Оранжевые жилеты, каски, треноги с приборами. Геодезисты. Один расставлял треногу у межевого камня – того самого, с насечкой, который я фотографировала. Второй вбивал красные колышки – через каждые десять метров, ровной линией, от ручья к опушке. Третий – с планшетом, спутниковым, работающим.

Кречетов.

Мне не нужно было видеть его, чтобы понять. Оранжевые жилеты, красные колышки, спутниковый планшет – язык денег, которые пришли раньше закона. Кречетов не стал ждать. Не стал ждать суда, не стал ждать экспертизы.