ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Современная версия истории о Елене Прекрасной. Правда, наша Елена не уходит от мужа, она уже в разводе. Но, тем не менее, отправляется из солнечной Армении в мрачную Эстонию. Едет, потому что так вели... Елена Гоар Маркосян-Каспер Современная версия истории о Елене Прекрасной. Правда, наша Елена не уходит от мужа, она уже в разводе. Но, тем не менее, отправляется из солнечной Армении в мрачную Эстонию. Едет, потому что так велит сердце. Елена любит эстонца. Но выдержит ли эта любовь весь груз различий в мировоззрении, культуре? Гоар Маркосян-Каспер. Елена Гоар Маркосян-Каспер Елена Et in Arcadia ego [1] ! Et in Arcadia ego [1] ! Когда оглядываешься назад, хочется все или хотя бы что-нибудь изменить. Начать сначала, подчистить, дополнить, вычеркнуть, но жизнь, увы, не роман, и переписать ее набело не дано, не дано даже исправить опечатки. Впрочем, если и вернуться к началу, итог все равно будет тот же, ибо рисунок существования вторичен, первичен ты сам, и менять надо себя, а есть ли в мире человек, способный отказаться от самого себя, пусть даже во имя создания жизни-шедевра? Елена нащупала утонувшую в белом тиснении обоев клавишу выключателя, подступила к зеркалу, поглядела безразлично. Среднего роста, с армянскими округлыми бедрами, правда, без живота и с высокой грудью фигурка в хорошо посаженной узкой юбке и черной шифоновой блузке с пышным жабо и широкими, всплескивающимися при каждом движении наподобие крыльев рукавами… крыльев, скорее, бутафорских, театральных, натурал

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

– Ноги моей в вашей Эстонии больше не будет! И внучонка увезла…

Что Елена могла с этим поделать?

Или другая, которую она лечила на дому, поскольку в сложившейся ситуации ни одним случаем пренебречь не могла и ходила или даже ездила в дальние районы к тяжелым, не покидавшим постель, квартиру, по крайней мере, больным, выйдя от которых в дождь или снег, бредя по грязи к остановкам и переминаясь с ноги на ногу в ожидании автобуса или троллейбуса, начинала безумно жалеть себя, вынужденную в собачью эту погоду мыкаться по городу, в то время как другие уютно сидят в теплых кабинетах, болтают и попивают кофеек.

Пациентка та была женщина (немного самой Елены старше), у которой вмиг рухнула налаженная, более-менее зажиточная жизнь – квартира, во всяком случае, куда Елена ходила, была по советским меркам в полном порядке, с покрытыми лаком паркетными полами, аккуратненькими обоями в сине-белый и розово-бордовый цветочек, обязательной мебельной «стенкой» в четыре или пять секций с выставленным на полках хрусталем и сервизом «Мадонна» (что поразительно, точно такие же «Мадонны» красовались во множестве ереванских квартир, куда Елене когда-то доводилось приходить на вызовы), с одетыми в цветастые чехлы диваном и креслами… журнальный столик был, правда, убран, кресла сдвинуты к стене, а сама комната превращена в манеж, где, волоча ногу, дважды в день по четверть часа ковыляла по кругу хозяйка, пытаясь заставить служить себе поверженное травмой в прах, а вернее, в желе, тело. За четыре года до того, сидя в собственном автомобиле с мужем за рулем и двумя уже взрослыми сыновьями на заднем сиденье, она прокатилась по подернутому первым ледком шоссе, выехав из здоровой и полноценной жизни и въехав в полужизнь калеки, и полужизнь эта саму ее, провалявшуюся полгода по больницам и далее три с половиной дома, из стройной веселой женщины превратила в нечто бесформенное, дряблое и расплывчатое, как медуза, с парализованной рукой и полупарализованной ногой, муж из пролетарского аристократа – таксиста стал медбратом и сиделкой, кухаркой и прачкой, старший сын сменил мореходку, где учился радиоделу, на торговлю, чтоб кормить родителей, и проводил теперь целые дни на центральном рынке у лотка с мылами да шампунями, а младший – младший остался в той прежней жизни, ушел вместе с ней.