– Ноги моей в вашей Эстонии больше не будет! И внучонка увезла…
Что Елена могла с этим поделать?
Или другая, которую она лечила на дому, поскольку в сложившейся ситуации ни одним случаем пренебречь не могла и ходила или даже ездила в дальние районы к тяжелым, не покидавшим постель, квартиру, по крайней мере, больным, выйдя от которых в дождь или снег, бредя по грязи к остановкам и переминаясь с ноги на ногу в ожидании автобуса или троллейбуса, начинала безумно жалеть себя, вынужденную в собачью эту погоду мыкаться по городу, в то время как другие уютно сидят в теплых кабинетах, болтают и попивают кофеек.
Пациентка та была женщина (немного самой Елены старше), у которой вмиг рухнула налаженная, более-менее зажиточная жизнь – квартира, во всяком случае, куда Елена ходила, была по советским меркам в полном порядке, с покрытыми лаком паркетными полами, аккуратненькими обоями в сине-белый и розово-бордовый цветочек, обязательной мебельной «стенкой» в четыре или пять секций с выставленным на полках хрусталем и сервизом «Мадонна» (что поразительно, точно такие же «Мадонны» красовались во множестве ереванских квартир, куда Елене когда-то доводилось приходить на вызовы), с одетыми в цветастые чехлы диваном и креслами… журнальный столик был, правда, убран, кресла сдвинуты к стене, а сама комната превращена в манеж, где, волоча ногу, дважды в день по четверть часа ковыляла по кругу хозяйка, пытаясь заставить служить себе поверженное травмой в прах, а вернее, в желе, тело. За четыре года до того, сидя в собственном автомобиле с мужем за рулем и двумя уже взрослыми сыновьями на заднем сиденье, она прокатилась по подернутому первым ледком шоссе, выехав из здоровой и полноценной жизни и въехав в полужизнь калеки, и полужизнь эта саму ее, провалявшуюся полгода по больницам и далее три с половиной дома, из стройной веселой женщины превратила в нечто бесформенное, дряблое и расплывчатое, как медуза, с парализованной рукой и полупарализованной ногой, муж из пролетарского аристократа – таксиста стал медбратом и сиделкой, кухаркой и прачкой, старший сын сменил мореходку, где учился радиоделу, на торговлю, чтоб кормить родителей, и проводил теперь целые дни на центральном рынке у лотка с мылами да шампунями, а младший – младший остался в той прежней жизни, ушел вместе с ней.






