Я помнила каждое его слово, каждый жест, который подавлял мою волю там, в городе, и теперь эта тьма пришла за мной в мой единственный оазис тишины.
Но с другой стороны… когда я увидела его на пороге — избитого, резкого, пропахшего дорогой и табаком, но такого чертовски реального — внизу живота предательски потянуло. Меня тянуло к нему, как мотылька на открытый огонь, и этот факт вызывал у меня тошноту от самой себя. Стокгольмский синдром? Или я просто окончательно сошла с ума, если звук его хриплого голоса заставляет моё сердце биться в два раза быстрее, а легкие — судорожно искать воздух?
Мама ушла на кухню возиться с десертом, её шаги и звон посуды казались звуками из другой вселенной. Папа вышел покурить на крыльцо, оставив нас в зале у мерцающей елки. Огни гирлянды отражались в оконном стекле, накладываясь на темный силуэт Артёма. Я стояла у окна, обхватив себя руками, чувствуя, как спину обжигает его взгляд. Он не просто смотрел — он присваивал, ощупывал меня взглядом, восстанавливая свою власть над моим пространством.
— Ну чего ты застыла, архитектура? — раздался за спиной его тихий, вкрадчивый голос. — Всё еще не веришь, что я здесь?
Я резко обернулась. Артём стоял совсем рядом, бесцеремонно нарушая моё личное пространство. В этом чистом доме, где пахло хвоей, воском и имбирным печеньем, он выглядел как хищник, забредший в оранжерею. На его скуле темнел свежий кровоподтек, а в глазах плясали искры того безумия, которое всегда пугало и манило меня одновременно.
— Зачем, Артём? — прошептала я, стараясь, чтобы голос не дрожал, хотя внутри всё вибрировало от напряжения. — Зачем ты приехал? Ты ведь обещал оставить меня в покое на каникулы. Дал слово.
— Я много чего обещаю, малая, — он усмехнулся, и в этой усмешке было столько собственничества, что у меня перехватило дыхание. Его рука легла мне на талию, тяжелая и горячая даже сквозь свитер, притягивая ближе. — Но без тебя в городе стало тошно. Воздух как будто кончился. Я пробовал забыться, пробовал делами заняться, но везде видел тебя. Твои чертежи, твои испуганные глаза.
— Пусти, — я слабо толкнула его в грудь, но его тело было как гранитная скала. — Родители в соседней комнате, Артём! Если папа зайдет и увидит… Он же старой закалки, он не поймет этих твоих хозяйских замашек.
— Твой папаша — мужик правильный, мы с ним уже всё перетерли, — он наклонился, обжигая моё ухо своим дыханием, от которого по коже побежали мурашки. — Не дергайся. Я здесь гость, желанный гость. И я не уйду отсюда без того, что принадлежит мне.
Его рука медленно, но абсолютно уверенно скользнула вниз, сминая ткань моих домашних штанов. Я замерла, боясь даже вздохнуть. Это было безумие, опасный край пропасти.






