А во-вторых, не уверена, что вообще когда-нибудь ещё раз захочу замуж. Брр.
Она театрально передергивает плечами, и эта лёгкая вибрация передается мне.
Я, кажется, даже надулся. Как мальчишка, которому отказали в покупке любимой игрушки.
– Ты очень мил. – Она отстраняется от меня. Тянется тонкой рукой за краем скомканного одеяла, чтобы стыдливо прикрыться. Будто я только что не вылизал каждый миллиметр этого тела. – Но ты ещё обязательно встретишь ту самую, которая захочет семью. Для которой всё это будет впервые.
Она натянуто улыбается. И я с болью замечаю в её глазах затаённую, глубокую печаль. Словно она давно и бесповоротно поставила на себе крест.
Даже догадываюсь, как она видит свою дальнейшую жизнь: будет спасать детей двадцать четыре на семь, забыв о себе. Благородно. Но на подобный исход не согласен.
– А что, если я скажу, что мне не нужен никто, кроме тебя? И семью я хочу только с тобой? – Я напряжённо вглядываюсь в её лицо, пытаясь уловить эмоции.
Она отводит испуганный взгляд, будто не ожидала от меня ничего подобного.
Неужели она рассматривала меня как парня на одну ночь?
Блядь, это обидно.
Закусывает и без того припухшую от моих поцелуев нижнюю губу. Выглядит так растерянно и мило, что мне до одури хочется вновь прижать её к себе. Зарыться лицом в волосы, успокоить. Заверить, что я не буду её торопить. Даже если она не захочет выходить замуж в ближайшие десять лет. Или даже двадцать. В конце концов, у моих родителей есть Тамерлан – пускай этот придурок и продолжает великую ветку Ямадаевых. Подумаешь.
– Я не смогу дать тебе то, чего ты хочешь, Зейд, – голос Василины падает до шёпота. – Я… скорее всего, бесплодна. Можешь спросить у своей матери…
Перестаю дышать.
В памяти мгновенно всплывает тот вечер в зимнем саду, когда она впервые открылась мне. Рассказала, что муж избил её беременную и случился выкидыш.
Я помню ту первобытную ярость, что залила мне глаза багрянцем. И то огромное, нестерпимое желание убить этого ублюдка, что я едва сдержался, когда встретился с ним перед его арестом.
Даже сейчас, просто вспоминая об этом, я ощущаю, как мой пульс ускоряется, пальцы сами собой сжимаются в кулаки, а единственное, чего мне по-настоящему хочется, – это найти прокурора и расчленить. Отрезать от его тела по маленькому кусочку в течение длительного времени. Медленно. Вдумчиво. Пока эта гнида не сдохнет, захлёбываясь собственными воплями.
Мне приходится приложить титанические усилия, чтобы вырвать себя из этих красочных фантазий. Я заставляю себя дышать ровнее, успокаиваясь лишь одной мыслью: долго в тюрьме этот кусок дерьма не проживёт. Я об этом уже позаботился. И за этот грех я с радостью готов нести ответ перед Всевышним.
Я смотрю на Василину.






