– Чего, сударыня?
– На колени, на колени!
– Извиняюсь. Не могу-с... У меня... У меня костюм... новый!
– На колени!
– Это черт знает что!.. Когда здесь последний раз убирали?
– Я жду.
– Господи! Прости наши грехи!
– М. плюхается у столика.
– Ну? Все? Простила?
– Теперь ко мне... Нет-нет, на коленях!
– Ну, это слишком... Это уже в некотором смысле...
– Если вы!..
– Ну, хорошо-хорошо! Черт!.. За что мы уборщице платим?
– Ко мне!
– Прежде чем радоваться падению тирана, проверь, кто его сверг! Двигается на коленях по центральному проходу партера.
– Так. Хорошо-хорошо.
Замечательно!
– Ты еще издеваешься? Ну-ну... Над кем? Над своим Богом?
– Ползи-ползи, червь!
– Куда? Я уже приполз.
– Стоит у сцены.
– "И не поймешь, кто жертва, кто палач на полотне художника".
И смотрит снизу вверх на нее, привилегированную им и судьбой. И она, родная и близкая, неожиданно ныряет и, скользнув в красивом барском платье по доскам, оказывается лицом к лицу с ним:
– Ты мой палач! Ты самый лучший в мире палач! А я твоя жертва!
Чрезвычайное партийное собрание проходило в лучших традициях периода прошлой реконструкции - в какой-то момент я даже пожалел, что поимел счастье выклюнуться в этот праведный мир. По словам моих же товарищей - я нравственный переросток, зарвавшийся политический хулиган, враг трудовой дисциплины, авангардистская штучка, барчук, восьмушка, циник, фразер, внутренний эмигрант, хер с горы, остряк, солитер, последняя буква алфавита, гидра мирового империализма, моветон, дисбаланс, довесок, хлыщ, гаер,
глаукома на глазах коллектива, чистоплюй, шут, дезорганизатор производства, идеологический диверсант. А что же я? Я все это безропотно слушал и рассматривал обувь присутствующих. Я ошибся, как-то говоря, что все члены нашего трудового коллектива носят только отечественную обувь. При более пристальном рассмотрении выяснилось, что почти все женщины управления предпочитают импортную обувку. Но почему-то на их добропорядочных ножках она, приобретенная за валюту, выглядела как отечественная. Наверное, наши женщины настолько высокопатриотичны, рассуждал я, что делают все возможное... И здесь меня отвлек голос начальника управления Поцгородинского:
– Чему это вы улыбаетесь, Александров? Вы осознаете?..
– Осознаю, - признался.
– Что осознаете?
– Все!
– Что - все?
– Все, что надо осознать, козел.
– Как вы сказали?
– А вот так и сказал!
– Мне стыдно, что вы работаете под моим началом.
– Мне тоже, козел.
– Товарищи!
– замитинговало руководство.
– Наше отношение к тем, кто ведет себя недостойно, нарушает нормы нашего общества, было, есть и будет непримиримым. Это я вам говорю, блядь!
Никаких поблажек и никому, когда речь идет о чести и авторитете...






