Он подумал, что не спросил утром, почему она не пошла со всеми, вспомнил, что не думал о ней, и теперь, охваченный стыдом, готов был на все, чтобы загладить вину, тем более, что сейчас должен был обрушить на нее такое горе.
Он дернул занавес на ее двери, и хотя за ним громко зазвонили колокольчики, ответа не было, он позвал ее по имени, потом еще раз — без ответа. Он отодвинул занавес и вошел — ее не было в комнате. Он торопливо поднялся на крышу — не было и там. Он спрашивал слуг — никто не видел ее с утра. Обыскав весь дом, Бен-Гур вернулся в гостиную, и занял место у покойного,
где должна была быть она, и еще раз подумал, как милостив Христос к своему старому слуге. У порога рая оставлены скорби и потери этой жизни, они забыты теми, кто вошел туда.
Когда уже улеглась печаль похорон, на девятый день после исцеления, как требовал закон, Бен-Гур привез домой мать и Тирзу, и с этого дня в доме два самых священных для людей имени всегда звучали в молитвах рядом:
БОГ ОТЕЦ И ХРИСТОС СЫН.
Прошло около пяти лет после распятия. Эсфирь, жена Бен-Гура, сидела в своей комнате на прекрасной вилле близ Мисен. Был полдень, теплое итальянское солнце согревало розы и виноград за стенами. Все в комнате было римским, кроме одежды Эсфири — одежды еврейской матери. Тирза и двое детей играли на львиной шкуре на полу, и стоило увидеть заботливый взгляд Эсфири, чтобы понять, чьи это дети.
Время было щедрым к этой женщине. Она была прекраснее, чем прежде, а став хозяйкой прекрасной виллы, воплотила свою старую мечту.
Вошел слуга.
— Женщина в атриуме хочет поговорить с хозяйкой.
— Пусть
войдет. Я приму ее здесь.
Тут же появилась незнакомка. Увидев ее, еврейка встала и хотела заговорить, но вдруг запнулась, изменилась в лице и наконец отступила, сказав:
— Я знала тебя когда-то, добрая женщина. Ты…
— Я была Ирой, дочерью Балтазара.
Эсфирь справилась с удивлением и приказала слуге принести стул для египтянки.
— Нет, — холодно сказала Ира, — я сейчас уйду.
Две женщины смотрели друг на друга. Мы знаем, какой стала Эсфирь — прекрасная женщина, счастливая мать и жена. С ее же бывшей соперницей судьба обошлась совершенно иначе. В высокой фигуре сохранилось что-то от былой грации, но порочная жизнь оставила следы на всем. Лицо стало грубым, большие глаза покраснели, под ними набрякли мешки, цвет ушел со щек. С тонких губ не сходила циничная улыбка, и на всем лежал знак преждевременной старости. На ней была плохая и грязная одежда. Дорожная грязь покрывала сандалии. Ира нарушила неловкое молчание.
— Это твои дети?
Эсфирь взглянула на них и улыбнулась.
— Да. Хочешь поговорить с ними?
— Я испугала бы их, — ответила Ира. Она подошла ближе к Эсфири и, видя, что та вздрогнула, сказала: — Не бойся. Передай мои слова мужу.






