– Что такое? – спрашиваю я без особого интереса.
– Я хотел поговорить с тобой о твоей матери, – говорит он.
Я удивлена, но даже это удивление не будит моего интереса. Я завершаю шитье, которое держу в руках, втыкаю иглу в шелк основы и откладываю пяльцы в сторону.
– Да?
– Я думаю, что ее можно уже выпустить из-под охраны, – продолжает Ричард. – Мы же не вернемся в Миддлем…
– Нет, никогда, – быстро перебиваю я его.
– Так что мы вполне можем закрыть это место. Она может получить весь дом в свое распоряжение, и мы можем выплачивать ей некоторое содержание. И нам ни к чему содержать весь огромный замок ради нее.
– Ты не боишься, что она может свидетельствовать против нас? – Я никогда не подниму вопроса о нашем браке. Теперь он может думать, что я, как и раньше, доверяю ему абсолютно. Мне все равно, и я не могу этого изменить.
В ответ он лишь пожимает плечами.
– Мы – король и королева Англии. Существуют законы, которые запрещают на нас клеветать. Она
об этом знает.
– И ты не боишься, что она попытается вернуть свои земли?
И он снова улыбается:
– Я король Англии, и едва ли ей удастся выиграть против меня дело. И даже если у нее получится вернуть хотя бы часть своих имений, я переживу это. Ты же получишь их назад после ее смерти.
Я киваю. В любом случае мне некому их передавать по наследству.
– Я просто хотел убедиться в том, что ты не будешь возражать против того, что ее освободят. Есть ли у тебя какие-то соображения относительно того, где она должна будет жить?
Я пожимаю плечами. Той зимой в Миддлеме их было четверо: Маргарита, ее брат Тедди, мой сын Эдуард и она, моя мать, их бабушка. Как это возможно, чтобы смерть забрала ее внука, но не ее саму?
– Я потеряла сына, – говорю я. – Какое мне теперь дело до матери?
Он отворачивается от меня, чтобы я не могла видеть выражение боли на его лице.
– Я знаю, – говорит он. – Пути Господни неисповедимы.
Он встает и протягивает мне руку. Я тоже поднимаюсь и расправляю шелк своего красивого платья.
– Какой красивый цвет, – замечает он, впервые обратив на него внимание. – У тебя не осталось больше такого шелка?
– Кажется, осталось, – отвечаю я с удивлением. –
Кажется, его привезли целый сверток, из Франции. А что, ты хочешь заказать из него куртку?
– Он бы очень пошел нашей племяннице, Елизавете, – легко бросает он.
– Что?
Он улыбается, глядя в мое изумленное лицо.
– Он удачно оттенит цвет ее волос, ты не находишь?
– Ты хочешь, чтобы мы с ней носили платья из одного материала?
– Время от времени, если ты согласишься, что этот цвет идет и ей тоже.
Издевательский смысл сказанного вытряхивает меня из летаргии.
– Что ты о себе думаешь?! Если ты будешь одевать ее в те же шелка, что и меня, то весь двор сочтет, что она твоя любовница. Да они будут говорить даже хуже.






