— Черт… Черт… — чувственное напряжение ее плоти превращается в судорожную пульсацию. — Эва…
Толкается на всю длину. Сжимает ее бедра, удерживая неподвижно. Хрипит и содрогается, изливая в нее свое наслаждение.
На миг замирает,
обессилено опуская голову в изгиб ее шеи. Тяжело выдыхает.
Запрещает себе думать и анализировать все, что только что произошло. Собирается просто встать и уйти.
В конце концов, это всего лишь секс. Титов не станет постфактум о чем-то сожалеть или же просить добавки.
Худшее открытие ждет его, когда он приподнимается и собирается натянуть джинсы.
Каменеет. Пораженно смотрит на свои руки, на свой член, на бедра Евы.
Кровь. Везде кровь.
Алыми вспышками по коже. Обличительными пятнышками по снегу.
Перед Титовым словно небо на землю обрушивается. Он сглатывает и с неосознанной тревогой смотрит Еве в лицо. Пытается найти в нем хоть тень искренних эмоций.
«Исаева…»
Ее плотно закрытые веки нервно подрагивают, словно она сопротивляется реальности и не желает их открывать. Распухшие и дрожащие губы смыкаются. Лоб морщится. Тело, теряя температуру, начинает трястись от холода.
Но Адам не двигается. Не собирается ее жалеть и идти на уступки. Ему необходимо понять, что произошло.
«Давай,
Исаева!».
Раз, два… Узнает этот взгляд. Моментально угадывает настрой Евы, поэтому не удивляется, когда она начинает говорить первой.
— Не вздумай обольщаться, Адам. Для меня это не имеет никакого значения. И мне плевать, если для тебя имеет, — сглатывает и сипло фыркает.
Ему почему-то не нравятся эти слова. Но он выдавливает из себя требуемую ситуацией ухмылку.
— И в мыслях не было, обольщаться. Тоже мне подарок.
Он ведь и, правда, не рассчитывал на подобное. И не думал, что это возможно.
«Это же Ева…»
«Твою мать!»
В груди Титова, словно перед взрывом, застывает хаос. Он уговаривает его там и оставаться.
Натягивая джинсы, трет руками лицо и пытается дышать ровно.
Зато Исаевой, видимо, и ледниковый период нипочем. Она неторопливо выворачивает
свои брюки и расправляет трусы. Морщась, откидывает волосы за спину. Поправляет рубашку. И только тогда шустро заскакивает в трусики.
Вздыхает и швыряет свои брюки Титову.
— Помоги мне. У меня палец болит. Наверное, сломала, — поднося к лицу руку с черным лаком, хмуро оглядывает припухший средний палец. Двигая им, постанывает. — Ох, черт… Как больно.
Титов сердито дышит через нос и сжимает челюсти.
«Серьезно, Ева?»
«Палец болит?»
— А больше у тебя ничего не болит?
Ее это, видать, сильно оскорбляет. Она бодро вскакивает
на ноги, как нельзя лучше демонстрируя свое самочувствие.
— Я же попросила, — сжимает по бокам кулаки. — Помоги мне одеться.
— Ты не просила, — распрямляет перед собой ее брюки и выдерживает паузу.






