Или начало было в том парке, когда промакивала кровь после его первой драки с Соловьевым? Но нет. Наша история началась, когда меня выкинуло в лобовое стекло, распластало по асфальту, а мальчик, спешащий домой к отцу, остановился и вызвал скорую.
– Черт, я соскучился, – Мирослав смотрит на меня, исследуя лицо внимательным взглядом, касается пальцами уголка губ. – Ты всегда была красивая, но сейчас…
Он замолкает, и рука его замирает, а во взгляде тепло.
– Я люблю тебя, моя скрипачка. Сыграешь для меня?
Мирослав стягивает рюкзак, порывисто расстегивает молнию и достает мою скрипку. Она теперь всегда хранится в его гараже, и я часто играю что-то для Мира. Да, почти разучившись, потеряв сноровку, искалеченная после переломов, но я стараюсь. И у меня даже снова начало получаться.
– Мир, это же больница! Нас услышат, тебя выгонят! – лепечу, но пальцы сами тянутся к грифу. – Сейчас Катя с твоим отцом придут…
– Пусть приходят, мне-то что? – удивляется, и я понимаю, что ему все так же плевать
на условности и всю Вселенную. Мой отчаянный мальчик делает только то, что хочет.
– Ми-ир, ты меня убиваешь… мы же правила нарушаем.
– Обожаю нарушать правила, – повторяет свою любимую фразу и, взобравшись на подоконник, смотрит на меня горящими глазами. – Сыграй для меня.
Я не могу ослушаться. Не хочу. Я играю, вкладывая в каждую ноту всю себя. Закрываю глаза, переношусь мысленно в то время, когда мечтала о карьере скрипачки. Пусть у меня ничего не вышло, но я нашла человека, который любит слушать мою игру. Человека, который
любит меня. Сложного и взрывного. Огненного и опасного. Человека, который все еще учится справляться с приступами гнева. Ходит к психологу, медитирует, иногда срывается, но очень старается, чтобы это случалось все реже и реже.
За год мы многое пережили. Суд над Соловьевым, мои дурные сны, приступы, депрессию. Но мы всегда были рядом, что бы ни случилось. И будем, потому что порознь невозможно. Мир старается, стараюсь и я. Жить, любить,
радоваться мелочам. Смотреть на мир широко распахнутыми глазами. Видеть красоту в том, что кажется уродливым на первый взгляд. Всему этому научил меня Мирослав – мальчик со стальным стержнем внутри, отчаянный, но не отчаявшийся.
– Я люблю тебя, – говорю, когда последний звук стихает, а струны отдают воздуху
свою мелодичную вибрацию.
– Иди сюда.
Мир спрыгивает с подоконника, берет меня за руку, отнимает скрипку и оставляет ее лежать на мраморном полотне. Ведет к креслу в углу, садится и усаживает к себе на колени. Баюкает, точно ребенка, гладит по спине. Я отвечаю тем же: глажу его по плечам, вытягиваю руку и смотрю на давно зажившую татуировку на предплечье. Скрипка,
цветы и ноты. Татуировка красивая, и пусть Катя долго буянила, ее уже не стереть.






