Никаких размышлений о моем любимом цвете, какую еду я предпочитала, и даже не единого предположения о любимой песне или о последнем просмотренном фильме.
Это как смотреть на совершенно белую стену (которых в этой комнате было предостаточно), и ждать, что она пробормочет ответ.
И ничего.
Я была напугана, но не знала, чем именно. Полагаю, всем сразу. Если я ничего не знала, то разве не должна бояться всего?
Я даже не знала саму себя, чтобы понять, как следует действовать прямо сейчас. Какая была бы моя «нормальная» реакция на ситуацию, подобную этой? И была ли она?
Я понятия не имела.
Доктора и медсестры говорили, что моему мозгу просто нужно время. Время, чтобы излечиться от повреждений, о появлении которых мне было ничего неизвестно, и тогда все вернется на круги своя.
Прошло
два дня с тех пор, как я очнулась и не смогла никому назвать свое имя. Может, это и не такой уж долгий срок, но, когда вы находитесь посреди засухи, наводнение — ваш спаситель.
Чем дольше я ждала, тем настороженнее становилась, тем сильнее волновалась.
Мне нужны были ответы. Из своей собственной головы или от людей, окружающих меня. У меня сложилось отчетливое впечатление, что со мной обращались осторожно, будто я стеклянная чаща с многочисленными сколами и трещинами, которое вот-вот разобьется. Мне не нравилось это ощущение, первое реально ощутимое чувство истины.
Персонал на цыпочках ходил вокруг меня, коридоры погружались в тишину, когда меня везли на анализы, все дарили милые, жалостливые улыбки, что было мне совсем не по нраву.
Я смирилась с этими тревожными чувствами. Быть сварливым лучше, чем испуганным. Как я должна когда-нибудь поправиться, если все ведут себя так, будто я не смогу?
А я смогу.
Кое-что
было мне предельно ясно: я — сильная. Боец. Пусть и не ведала о состоянии своего организма, когда меня сюда привезли, но я пробыла в коме почти три месяца с полностью стертым сознанием и при этом выжила? Это сделало меня сильнее.
Поэтому, несмотря на безмолвие в своих мыслях, когда я пыталась вспомнить что-то, — хоть что-нибудь о себе, — которое было нервирующим; и что я оказалась в больнице в одиночестве (почему я была одна?), я во всем разберусь. Так или иначе.
Дверь в мою палату открылась, и вошел доктор в своем неизменном белом халате поверх зеленой формы. Его седые волосы были зачесаны назад, стетоскоп висел на шее, а в руках он держал планшет.
Я застонала.
— Пожалуйста, скажите, что мне не придется снова смотреть на карточки.
Он улыбнулся.
— Не фанатка карточек?
— Может, если бы я была в детском саду, — сообщила я неохотно.
Доктор засмеялся.
— Следует ли нам добавить чувство юмора в список ваших черт? — спросил он, подтаскивая раскладной стул к кровати.






