— Пожалуйста, не надо! Отпусти меня! Ну на что я вам сдалась? Что я сделала вам?! Прошу тебя! Если есть в тебе хоть что-то человеческое, не отдавай меня им!
— Встань.
Он попытался поднять девчонку, но та намертво вцепилась в грубую ткань его штанов, наивно умоляя не исполнять приказ Филиппа. Ха! А что ж прикажешь делать-то с тобой? Разве не предупреждал? Разве не упрашивал? Глупый несмышленыш! Не могла потерпеть разок-другой, а теперь… Глупая. Глупая, упрямая гордячка!
— Да отцепись ты от меня! Встань.
Попытки поднять девушку силой с треском провалились — забилась пуще прежнего, зацарапалась, даже укусить попыталась! Бешеная. Наложницы Филиппа притихли и теперь с любопытством наблюдали за развернувшейся на их глазах драмой. А что с ней делать, с бестолковкой? Не отпустит же Филипп. И ему голову заодно оторвет, если вдруг вздумает за нее заступиться.
— Да встань же ты, поздно слезы лить, — вздохнул Адриан, опускаясь к девушке.
— Не пойду! Не пойду никуда! — шепотом закричала пленница, цепляясь теперь уже в его плечи. — Лучше убей меня! Убей прямо сейчас! Пожалуйста… Убей меня, только не надо солдатам!
— Да встань ты. Встань! — добавил он чуть тише. — Раньше думать надо было. Разве я тебя не предупреждал? Ты кому перечить надумала? Филиппу?
— Убей меня, — всхлипнула девушка, повторяя, как заведенная. — Только не надо солдатам…
— Дурная. И откуда ж ты только на мою голову взялась?
Адриан ласково коснулся
щеки пленницы. Девчонка мигом присмирела — со страхом, надеждой и мольбой смотрела в глаза мужчины, ища в темных недрах своего палача хоть каплю живого человека. А он, воспользовавшись ее замешательством, одним явно привычным движением хладнокровно пережал артерию на шее пленницы, заставляя бунтарку ослабить хватку, обмякнуть и сползти на холодный каменный пол, оставив палачу напоследок лишь немую мольбу в заплаканных глазах. Адриан подхватил девчонку на руки и направился к выходу.
И снова липкое, тягучее чувство, корнями плотно угнездившееся в далеком детстве.
Филипп брел по узкой тропе на конюшню, а в голове все стучал и стучал проклятый молоточек, отбивая намертво въевшиеся под кожу слова: «Ненужный… Отверженный… Выброшенный…» Собственной матерью, недоотцом. Всеми ими, испытывающими лишь страх. Страх… Да, именно страх — вот и все, что способен разбудить он в человеческой душе! Ни любовь, ни теплоту, ни нежность — только липкий, до костей пробирающий страх, чуть утихающий, если сдобрить его звоном золотых монет. Но и тогда, что остается в душах тех девиц, что, купившись, выходят из его ложа
и запирают за собой двери? Ненависть? Презрение? Перед глазами все стояла извивающаяся в нечеловеческом страхе девушка, визжащая, словно режут ее наживую. А ведь он всего лишь пришел на нее посмотреть.






