Страшно было ее напугать. И еще не хотелось задеть одну из сраных ссадин. Она не дернулась, будто даже не дышала.
Я медленно обнял ее за живот. Худющая без
дурацкой своей шубы. Как же тебя так угораздило, Барбариска? Я прижал ее плотнее к себе. Хотелось согреть. Вряд ли она сможет спать в чужой квартире с левым мужиком да еще и после всего. Но мне хотелось, чтобы ей стало легче. Сильно хотелось. Сраное чувство вины как старое масло в моторе — вязкое, темное, въелось в каждую жилу. Я помнил только, как прижимал ее сильнее, пока она не перестала трястись.
Будильник, показалось, зазвонил, как только я закрыл глаза. Искал глазами телефон и нашел в кресле. Твою мать. Я чувствовал ее руки на своих. Ни хрена это не объятия. Чисто технически, я вырабатывал энергию за двоих. Не обнимал. Грел. Делов-то. Я приподнялся и заглянул ей в лицо: спала.
Улыбнулся как осел.
Бережно потянул мокрое полотенце с ее волос. Влажные завитки рассыпались по подушке. Будет мыться моим дурацким ментоловым шампунем 3-в-1? Сколько пробудет здесь?
Надо вставать и шуровать на сервис.
Осторожно поднялся, чтобы не проснулась, и соскользнул с дивана. Обернулся: она все еще спала.
Написать записку? Или тупо? У нее даже телефона с собой не было. Встанет, а меня нет. Ну и хер с тобой, Рома. Не маленькая, не заблудится без тебя в однокомнатной хрущевке.
Не запирать же ее одну в квартире. Ну а как?
Оставил на табурете возле дивана йогурт с ложкой и записку: “На сервисе. Дождись”.
Чего ей тебя ждать-то? Блин, еще немного и опоздаю. Бросил на нее быстрый взгляд и ушел, захлопнув дверь.
Утро
в мастерской начинается с щелчка.
Щелчок замка, хриплый скрип ворот, запах вчерашней пыли и холодного железа. Пустой бокс пахнет, как всегда: отработкой, остывшим металлом и чутка — кофейным порошком из автомата, которому сто лет в обед.
Я прихожу первым. Всегда так.
Тишина, как в соборе.
Скинул куртку, включил свет над рабочим столом. Ветошь — влево, ключи — вправо.
Головки на месте. Щетка медная — на крючке. Мой порядок.
Сегодня на подъемнике был старый “Опель” — под замену стойки.
Работа несложная, но требует терпения. Я люблю такое. Руки заняты, а голова чистая. Но не сегодня.
Проснулась?
А если уйдет?
А вдруг простыла? Нужны лекарства? Какие, блин?
Я чувствовал вину за то, что смотрел на нее. Слишком долго. Вчера и сегодня. Вину перед собой. И перед Янкой. Внутри все скребло. Как закисшая шаровая — каждая поворотка отзывалась скрипом по позвоночнику.
Затянул верхний болт — резьба не пошла с первого раза. Сухая, упрямая, как назло. Обычно я бы просто отпустил, взял метчик, прочистил и забыл.
Но сегодня я как клапан давления без сброса. И я сорвался.
—
Да чтоб тебя, — зарычал сквозь зубы и швырнул сраный ключ на верстак. Тот загремел, отскочил, чуть не падая на пол.






