Все внутри пульсировало, гудело, будто кто-то вставил вместо сердца бензонасос, и тот качает не кровь — ярость. Давно я так не терял контроль.
Опустился на корточки, схватил метчик, и вогнал его в резьбу резко, почти вслепую. Чистил с усилием — будто это не металл, а его глотка.
С какой животной яростью он колотил ее ногами.
Во рту словно была пыль с болгарки — горько и сухо. Я чувствовал, как пальцы ныли от напряжения, суставы грелись. Но не остановился.
— Мразь, — выдохнул тихо, почти беззвучно.
Ключ снова оказался в руке. Болт пошел — наконец-то. Затянул до упора. Даже чуть дальше, чем надо. Скрипнул. Да плевать.
Толик выглянул из-за “Ниссана”:
— Ромыч, ты чего там?
— Работай, — ответил ему, не оборачиваясь.
Голос был сиплый, почти хрип.
Он молча вернулся к глушку своей японки.
А я снова был один на один со своей головой. С яростью, которая не отпускала — как болт, закисший к чертовой матери в мертвой резьбе. С женщиной внутри, которая выворачивала меня наизнанку. Она расковыряла мне нутро. Непонятная ни хрена. Взорвала мне мозг. Что с ней делать? По-хорошему, держаться подальше и все тут. Но не могу же я вышвырнуть ее, когда она по сопли в дерьме? Вот я влип.
— Ромыч, ты че как из подкапотного пространства вылез? — Димон хлопнул по плечу, лыбился. — Морда будто мотор без шатуна.
Я не сразу ответил. Шмыгнул носом, кивнул. Вот же придолбались.
— Нормально, — сплюнул на бетон и размазал кроссовком.
Он ушел, перекинулся парой слов с Толиком у компрессора. Я снова был один.
Закручивал гайку. Плавно, как надо. По резьбе. По себе.
В голове снова она.
Мать твою, я будто и не ушел утром из дома.
Эпизод 5. Мне его одного хватило, чтобы не сдохнуть
Варя
Я
проснулась не как в романтическом кино.
Больно. Больно. Больно.
Тело ныло. Боль была тупая, вязкая, стекающая по внутренностям, как медленно пролившийся кипяток.
Как будто внутри все поменяло форму. Стало не моим.
Каждое движение отзывалось глухим ноющим эхом, в ребрах, в боку, в плечах.
Особенно трудно было дышать глубоко. Легкие будто сдавливало изнутри.
Кожа — вся — болела. Даже там, где не было синяков. Саднила. Жглась. Отвратительно.
Будто она натянута слишком туго, одно шевеление — и лопнет.
Но хуже всего пустота внутри. Не холодная и немая, а горячая и пульсирующая. Густая, липкая, растекающаяся где-то между животом и горлом.
Я помнила, где я. И чей это дом. Я помнила омерзительное чувство унижения, с которым переступила порог мастерской. Сильное. Настолько, что перебивало боль в теле. Я притащила ему свое отчаяние и безысходность. Принесла свои раны и свою боль. Он вышел ко мне, и я поняла, что, наконец, дошла. Мысленно я упала ему под ноги на холодный бетон.
И он подхватил.
Горячие черные глаза были полны участия. Мне было нужно только это. Мне его одного хватило, чтобы не сдохнуть.






