ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Петербург второй половины XIX века, время Достоевского. Те же юноши-анархисты и революционеры, те же кабаки и трактиры, то же унижение бедностью и крайней нуждою. И такой же ужасающий произвол чиновно-полицейской машины. Мистика, «бомбисты», нежные души и слабые сердца в борьбе со злом. Приключения, едкое нравоописание поданы в тонкой оправе русской психологической прозы. Вкус автора и качество текста безукоризненны. Сумерки Антон Лаптев Петербург второй половины XIX века, время Достоевского. Те же юноши-анархисты и революционеры, те же кабаки и трактиры, то же унижение бедностью и крайней нуждою. И такой же ужасающий произвол чиновно-полицейской машины. Мистика, «бомбисты», нежные души и слабые сердца в борьбе со злом. Приключения, едкое нравоописание поданы в тонкой оправе русской психологической прозы. Вкус автора и качество текста безукоризненны. Антон Лаптев СУМЕРКИ Глава первая Маленькая станция, затерявшаяся где-то под Санкт-Петербургом, прямо на тракте, одиноко светила желтоватым огоньком мутных, затянутых инеем стекол оконец. Дикие набеги вьюги бесцельно разбивались о домишко станционного смотрителя, более похожего на крепкую избу крестьянина-общинника, нежели на пункт, в коем усталый путник может наскоро перекусить чем бог послал, покуда ямщик не сменит усталых лошадок на свежих. Происходила наша история в одна тысяча восемьсот шестьдесят четвертом году. Внутри станция выглядела, как и должно выглядеть станции. Она была просторна, в одну большую комнату, с небольшой

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

И вот, кое-как поправив здоровье, хотя все еще и кашляя, Безбородко заспешил к своей Лизоньке. Сильные февральские морозы уже прошли, уступив место временному затишью, когда зима уже готовится передать эстафету весенним солнечным дням, но еще впереди Масленица и пара хороших снежных вьюг.

Лиза жила с родителями у Пяти углов, в низеньком приземистом доме. С трудом добравшись до квартиры и подергав колокольчик, Иван уперся обеими руками в лестничные перила, стараясь отдышаться. Дверь открыл отставной поручик Мякишкин, отец Лизы. Улыбка, с которой он отворял дверь, при виде Ивана медленно сползла с лица.

— Ванюша, ба, какими судьбами? Вот уж не ждали тебя увидеть, да еще и сегодня.

Поручик был необыкновенной честности, а уж тем более перед сыном боевого товарища не хотел никоим образом кривить душою, а потому, высказав все это Ивану, тут же спрятал глаза, поворотившись и крикнув в глубину плохо освещенной квартиры:

— Эй, мать, Лиза! Смотрите, Ванюша пришел! Проходи же, проходи, не стой в дверях. Чай, не первый раз у нас. Вот тут и раздевайся. Ты, как я слышал, сильно болел давеча? — спросил Мякишкин, покуда Иван стаскивал с плеч накрывку.

— Да, немного.

— Оно и видно. Бледен ты очень, Ванюша. Тебе летом непременно на природу надобно поехать. Природа, она, знаешь, и не таких хворых на ноги-то ставила. Да где же мои женщины? — излишне захлопотал отставной поручик. Было заметно, что ему очень неудобно перед Иваном, что он не его визита ждал, а бывшего жениха своей дочери даже и не думал увидеть, тем более еще и сегодня. — Лиза, ты-то хоть поди сюда, ко мне, — изо всей силы позвал Мякишкин. — Давай-ка я тебе валенки веничком обмахну, сам не нагибайся, раз тяжело еще.

И отставной поручик самолично обмахнул от снега валенки бывшего жениха.

Иван хотел было его остановить, но ему было приятно, что ради него такой переполох, тем более что Безбородко понимал: есть в повышенном участии к нему Мякишкина некая вина за отказ дочери. Видимо, отцовское слово также сыграло роль в отказе Лизы. Теперь же бывший вояка честно старался задобрить хлопотливостью нежданного гостя, который подобную заботу принял как должное, хотя и покривился немного.

Наконец вышла Лизонька. Она постояла некоторое время в прихожей, ожидая, пока отец ее не приведет гостя в надлежащий порядок, а затем препроводила Ивана в маленькую гостиную. Следом за ними вошел туда и Мякишкин, а вскоре к ним присоединилась и мать Лизы, Прасковья Гавриловна. Все чинно уселись за круглым столом. Прасковья Гавриловна несколько раз поглядела на мужа, как бы призывая его высказаться, но тот упорно молчал, избегая настойчивого взгляда жены. Наконец, не выдержав, та сама заговорила с гостем:

— Что, Ванюша, слышала, ты хорошо съездил в Полтавщину.