ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Петербург второй половины XIX века, время Достоевского. Те же юноши-анархисты и революционеры, те же кабаки и трактиры, то же унижение бедностью и крайней нуждою. И такой же ужасающий произвол чиновно-полицейской машины. Мистика, «бомбисты», нежные души и слабые сердца в борьбе со злом. Приключения, едкое нравоописание поданы в тонкой оправе русской психологической прозы. Вкус автора и качество текста безукоризненны. Сумерки Антон Лаптев Петербург второй половины XIX века, время Достоевского. Те же юноши-анархисты и революционеры, те же кабаки и трактиры, то же унижение бедностью и крайней нуждою. И такой же ужасающий произвол чиновно-полицейской машины. Мистика, «бомбисты», нежные души и слабые сердца в борьбе со злом. Приключения, едкое нравоописание поданы в тонкой оправе русской психологической прозы. Вкус автора и качество текста безукоризненны. Антон Лаптев СУМЕРКИ Глава первая Маленькая станция, затерявшаяся где-то под Санкт-Петербургом, прямо на тракте, одиноко светила желтоватым огоньком мутных, затянутых инеем стекол оконец. Дикие набеги вьюги бесцельно разбивались о домишко станционного смотрителя, более похожего на крепкую избу крестьянина-общинника, нежели на пункт, в коем усталый путник может наскоро перекусить чем бог послал, покуда ямщик не сменит усталых лошадок на свежих. Происходила наша история в одна тысяча восемьсот шестьдесят четвертом году. Внутри станция выглядела, как и должно выглядеть станции. Она была просторна, в одну большую комнату, с небольшой

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Наследство получил?

— Да, — сказал Иван, переводя болезненный взгляд красных глаз с воспаленными веками с Лизоньки на Мякишкина и обратно. — Получил. Правда, крохотное наследство. Так себе.

— Ага, ага. Понятно. Вася, ну что ты все молчишь-то? — неожиданно обратилась Прасковья Гавриловна к мужу. — Скажи что-нибудь.

Тот, тяжко вдохнув, поглядел виноватым взглядом на сына бывшего боевого товарища, коему он обещал отдать свою единственную дочь, и через силу произнес:

— Ты, Ванюша, уже слышал, то есть тебе уже Лизонька наша сказала, что не идет за тебя. Вот, брат, такие дела. Ты ее за это решение не вини. Не она решила, а мы. Нас, стариков, вини за это. Мы виноваты, Ванюша…

— Мы к тебе со всей душою, — вставила Прасковья Гавриловна.

— Цыц, — прикрикнул на жену Мякишкин. — Не встревай. Тоже взяли моду в мужской разговор вступать, — обратился он к Ивану. — Ты, Ванюша, нас, стариков, пойми. Мы дочери нашей только добра желаем. Она же у нас одна-единственная, поэтому мы о ней только печемся. — Тут отставной поручик остановился и, переведя дух, с безграничной любовью поглядел на Лизоньку. — А когда к ней такой жених посватался, то мы уж никак…

— Что? — изумился Безбородко. — Посватался? Кто посватался?

— Нынешний жених ее очень богат. Из аристократов.

— Да как же так? — еще более изумился Иван.

Он, едучи к Пяти углам, думал, что отказ Лизы — это всего лишь прихоть, блажь, обида на то, что так долго не показывался на глаза. Иван надеялся, что приедет, посидит, а там все и разрешится в его пользу. Нынешнее же положение дел оказалось для него совершенно неожиданным. Появления соперника Иван никак не ожидал. Он в чрезвычайном беспокойстве оглядел сидевших перед ним Лизу и ее родителей, разводящих руками и как бы говорящих: «Ну что тут можно теперь поделать».

— Богат очень. И знатен, — вновь вставила Прасковья Гавриловна, имея в виду нового жениха дочери. — Из высшего общества. Мужчина до крайности представительный и красивый. Очень хорошая для Лизоньки партия, — заключила она, немного придя в себя от неожиданного появления Безбородко и даже начав потихоньку намекать, что новый жених получше его будет во всех отношениях.

— А ты-то, Лиза, ты-то что? — вскричал Иван, обращаясь к молчавшей до сих пор невесте.

Лизонька потупила взор свой и склонила голову книзу так, что ее локоны полностью закрыли лицо от взоров.

— Я? — тихонько сказала она. — Я как маменька с папенькой решат.

— К тому же не только сам приданого не просит, но еще и деньги за Лизоньку дает, — неожиданно вставила Прасковья Гавриловна, со значением поглядев на Ивана.

— Молчи, молчи, дуреха! — в сердцах вскричал Мякишкин, но было уже поздно.

— Как? Как дает? — не понял вначале Иван.