ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Петербург второй половины XIX века, время Достоевского. Те же юноши-анархисты и революционеры, те же кабаки и трактиры, то же унижение бедностью и крайней нуждою. И такой же ужасающий произвол чиновно-полицейской машины. Мистика, «бомбисты», нежные души и слабые сердца в борьбе со злом. Приключения, едкое нравоописание поданы в тонкой оправе русской психологической прозы. Вкус автора и качество текста безукоризненны. Сумерки Антон Лаптев Петербург второй половины XIX века, время Достоевского. Те же юноши-анархисты и революционеры, те же кабаки и трактиры, то же унижение бедностью и крайней нуждою. И такой же ужасающий произвол чиновно-полицейской машины. Мистика, «бомбисты», нежные души и слабые сердца в борьбе со злом. Приключения, едкое нравоописание поданы в тонкой оправе русской психологической прозы. Вкус автора и качество текста безукоризненны. Антон Лаптев СУМЕРКИ Глава первая Маленькая станция, затерявшаяся где-то под Санкт-Петербургом, прямо на тракте, одиноко светила желтоватым огоньком мутных, затянутых инеем стекол оконец. Дикие набеги вьюги бесцельно разбивались о домишко станционного смотрителя, более похожего на крепкую избу крестьянина-общинника, нежели на пункт, в коем усталый путник может наскоро перекусить чем бог послал, покуда ямщик не сменит усталых лошадок на свежих. Происходила наша история в одна тысяча восемьсот шестьдесят четвертом году. Внутри станция выглядела, как и должно выглядеть станции. Она была просторна, в одну большую комнату, с небольшой

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

— Оставьте Ивана Ивановича в покое! — неожиданно воскликнула Лиза и побледнела от смущения.

Граф внимательно поглядел на нее, но ничего не сказал, только пожал плечами и уселся за стол напротив будущей жены.

Иван же, подхватив накрывку, шапку и шарф с платками, выбежал на площадку и стал торопливо спускаться по лестнице, гулко топоя по каменным ступенькам. Уже у выхода его нагнал отставной поручик.

— Сударь, сударь, Иван Иваныч, дорогой вы мой! — вскричал он, несколько запыхавшись. — Вы это, вы все не так поняли, братец. Все не так, как кажется.

— Что не так? — сильно злясь и торопливо утирая лицо платком, воскликнул Безбородко. — Что я не так понял? Вы, сударь, дочку свою продаете, чего ж тут не понять! — Иван начал накручивать себе на шею множество платков, коими снабдила его в дорогу добрейшая Аглая Ивановна. — И ладно бы какому-нибудь приличному человеку! Так нет же, нашли во всем Петербурге самого что ни на есть ужасного человека и давай ему Лизоньку совать, дескать, бери ее, ешь!

— Что вы такое говорите, сударь? — оторопел отставной поручик и даже несколько отпрянул от Ивана, хотя до этого помогал надевать тяжелую накрывку.

— А то и говорю, что это зверь в облике человеческом, — не унимался Иван.

— Вы, похоже, и правда не в себе, — заметил Мякишкин.

Ему так удобнее было думать, потому что поручику было неудобно за не сдержанное перед отцом Безбородко слово, да и само сватовство графа казалось чем-то сказочным, чего в обыкновенной жизни не бывает. А теперь приходит в дом бывший жених и начинает говорить, что граф — зверь и изверг, каких еще в городе поискать. Конечно, Мякишкин несколько призадумался, но граф подсказал ему, как унять совесть, намекнув, что молодой человек еще сильно нездоров, а потому может быть слаб на голову.

Отставной поручик отодвинулся от Ивана еще далее и произнес:

— Шли бы вы домой, Иван Иванович, а то вы совсем нынче плохи. Право слово, не надо было вам сюда приходить.

Сказал это, тяжело вздохнул и пошел обратно в квартиру, провожаемый жалобным взглядом Ивана. Уже поднявшись на площадку бельэтажа, Мякишкин обернулся и сказал:

— Мы ведь для дочери нашей стараемся. Так-то вот.

И ушел. Иван постоял еще некоторое время, прислушиваясь к затихшим шагам, а затем резко рванул дверь на себя и вышел на улицу.

Глава седьмая

Уже на подъезде к мосту, перекинутому через Крюков канал, увидал Иван стоявший перед домом, в коем проживал он с тетушкой, старинный расписной возок с запряженной тройкой. Возок сей принадлежал генералу Гаврилову. Безбородко заторопил извозчика, боясь, как бы не вышло со стариком какой беды. К тому же он помнил, что за напасть приключилась с генералом, о чем тот ему по секрету поведал в своем кабинете.